Аромат безумия

За оконным стеклом, в старой раме,
Цвёл сад. В нём жасмина царили кусты.
Хрупкость и чистота — всё как в белом тумане.
А запах — изыскан до тошноты.

Внутри же, где властвовал холод,
Где каждый предмет был на месте,
Жрец красоты, нарцисс-идеолог.
Творил работу... Бесчеловечно.

Халат его был бел, как первый снег,
Как распустившийся цветок жасмина.
Движенья точные, взгляд из-под век,
Оценивал всё идеалом дворянина.

Здесь не было места для хаоса, пыли,
Для жизни обычной с её суетой.
Средь клиентов те руки волшебными слыли,
Всё брали под свой безупречный контроль.

В его салоне пахло чистотой,
Чуть хирургией и горьким миндалём.
Словно не парикмахер, а святой,
С холодным и заточеным ножом.

Он верил, что у каждого есть суть,
И ключ к душе — не в зеркале зрачка,
А в пряном шлейфе, коим пахнет грудь,
В том, чем пахнет каждая волос пряда.

Он наклонялся. Замирал. Молчал.
И в шёлковом потоке ароматном
Искал не просто запах — свой причал,
Свой личный, вожделенный, безвозвратный.

Он был эстет. Гурман. И чуть гурмэ.
Парфюм дешёвый вызывал презренье.
Но если попадалось что-то по цене
Душистое, живое вдохновенье...

...В тот вечер в кресло села лишь она.
И с первого же выдоха, с волны,
Его душа была обречена.
Он утонул. Был поражён до глубины.

Её волосы — каштановая ночь,
Сплетённая с речным седым туманом.
Преодолеть себя было невмочь...
От аромата он был будто пьяный.

Забыв о долге, времени и чести,
Забыв, что он — не зверь, а человек,
От аромата мысли не на месте...
Он был готов на этот страшный грех.

Ножницы лязгнули. Но не для стрижки.
Клыками впились в кожи нежный шёлк.
И укус первый с жадностью, с излишком —
Он в рот себе горсть локонов загрёб.

И откусил. И разум помутился.
Запах стал огнём, сводящим с ума.
Мир исчезал. Остался лишь убийца
И та, что в кресле, больше не жива.

А после... он поднялся. Посмотрел
В своё лицо, мелькнувшее в витрине.
И тот же аромат его задел,
Но исходил он ныне из гордыни.

Безумие нашло на палача.
Он понял вдруг, откуда амбре исходило.
О, боже, как же пахнет от плеча!
От шеи! От запястий! Нету силы!

И он вцепился в свой халат, в себя,
Как каннибал, лишённый берегов.
Он рвал зубами кожу, не скорбя,
Сдирал с себя божественный покров.

Он ел себя. Он был и суд, и казнь.
Он — свой палач, последняя глава.
Его голодная, слепая страсть
Сама себя же пожирать смогла.

И скоро стих последний хрип и стон.
На зеркалах — кровавые потёки.
А в кресле спит всё тот же дивный сон,
И локоны легли на белы щёки.

А на полу, в остывшей тишине,
Лежал остов. Обглоданный скелет.
Сходил с ума при жизни по себе.
Прекрасней кары в мире просто нет.