зёрна и голуби

На площади мира, где бьют фонтаны,
Где мрамор бел, а гранит — седой,
Сквозь гомон толпы, сквозь чужие страны
Идёт война, что зовут Судьбой.
Не танков строй и не свист шрапнели,
Не пулемёт, что строчит взахлёб, —
А тихий спор в колыбели-цели
Меж теми, кто сеет, и тем, кто склёв.

I.
В начале было не слово даже,
А жест дающей щедрот руки.
Зерно упало на вспаханный пляжик
У сонной, медлительной Оки-реки.
Оно впитало и дождь, и темень,
Пробило стебель сквозь толщь пород.
Оно сказало: «Я — ваше время,
Я — хлеб грядущий, я — кислород».
Зерно не хочет лежать в амбаре,
Его природа — цикличный круг:
Умри в земле, чтоб воскреснуть в даре,
Сгореть на солнце, чтоб стать мук;й,
Чтоб стать основой, святым началом,
Чтоб печь дышала в ночной тиши.
Зерно — это память, что плотью стала,
Монета вечности, грош души.

Но в небе — сизом, глубоком, рваном —
Другая воля расправит грудь.
Там голубь кружит над океаном,
Чтоб где-то в сквере на кромку хлеба
Присесть, воркуя, и клюнуть чуть.
Он — символ мира, но он же — потребность,
Летучий голод с огнём в зрачке.
Он не желает вникать в подробность,
Как рос тот колос на чернозёме,
Как цеп молотил в мужицком доме,
Как соль ложилась на корочку вдовью.
Он видит крошку на тротуарной плитке
И камнем падает с высоты.

II.
Так начинается спор великий,
Где оба правы и оба дики.
Зерно кричит: «Я — потенциальность!
Я — поле, мельница и овин.
Во мне заложена гениальность
Собой насытить сотни один.
Я — жертва формы, я — отреченье
От жизни личной ради других.
А ты — лишь прихоть, лишь вожделенье,
Пустой желудок, чей бог — миг».

А голубь тихо, склоняя шею,
Ворчит над коркой: «Ты — прах и тлен.
Ты — мёртвый камень, пока я сею
Над миром свет из разбитых стен.
Я — символ, данный Ною в плаванье,
Я — весть надежды, я — Божий лист.
А ты — лишь грязь, что когтят крестьяне,
Слепой материалист.
Чтоб ты воскресло, как ты хотело,
Тебя размелют в глухую пыль.
А я живу — вне земного тела,
Моя реальность — нездешний штиль».

III.
Философ старый в плаще из твида
Сидит на лавке, кормя синиц.
Он видит: истина — сиротлива,
Она не носит привычных лиц.
Ведь для того, чтобы зерно воскресло,
Должно погибнуть оно как суть.
Должно рассыпаться, сгинуть в бездне,
Чтоб колоситься когда-нибудь.
Так и идея — она зерниста,
Пока в умах, как в сырой земле.
Её клюют, разбивают чисто
Голодные птицы навеселе.
Голубь — мыслитель, что ворует крохи
С чужого блюда, с чужих полей.
Его полет — это апологет
Всей лёгкой мудрости, что милей,
Чем тяжкий труд у сырой завалинки.
Он — критик, гость, интуитивный взгляд.
Зерно — это мастер, что в тёмной спаленке
Куёт основу, веками спя.

IV.
Они воюют в пределах крови,
В устройстве социума, в толще книг.
Зерно — это пролетарий-бог,
Рабочий пот, что к прогрессу привык.
А голубь — эстет, что клюёт печенье,
Которое пекарь испёк в ночи.
Он говорит: «Я — освобожденье
От уз материи! Не топчи».
Но пекарь знает: без дрожжей пота,
Без замеса натруженных жил,
Прервется птичьего горла нота,
Никто бы крошки не положил.

Зерно твердит: «Я кормлю солдата,
Что держит небо твоё, пилот,
Я — та рука, что зажала атом,
Я — тяжесть бремени, я — оплот».
А голубь вторит: «А я — надежда,
Что эту тяжесть не сбросят вниз.
Ты — ужин путника, я — одежда
Идей, что реют поверх границ.
Я — белый лист, где напишут “Мирен”,
Ты — клей почтовый в углу листа.
Ты — рабство формы, я — бриз-вефир,
Которым дышит сама мечта».

V.
Но вот трагедия: на закате,
Когда багровый струится свет,
Зерно и голубь в единой хате
Сидят, не ведая слова «нет».
Пшеничный колос склонён над блюдцем,
Где размочили горбушку в молоке.
Так и должны они сосуществоваться:
В кормящей зёрнами мёртвой руке,
В клюве, дрожащем над тёплым хлебом,
В вечном кружении бытия.
Зерно питает высокое небо,
А небо реет, дожди лия.

Они — враги, но одно без другого —
Бессмысленность, выстрел в пустую даль.
Зерно без птицы — слепая основа,
Планета-каторга, пыль-печаль.
А птица зёрен — мечта без тела,
Бессильный призрак, гремящий костьми.
Лишь в клюве, сжавшем предел зерна,
Рождается то, что зовём Людьми.
Философ встал и рассыпал крошки
Для голубей, а другую горсть —
Унёс в кармане, чтоб на ладошке
Весну почуяли, а не гордость.
И голубь белый склевал подачку,
И в зобу зёрна понёс в гнездо.
Война исчезла, сменившись в скачку
По кругу жизни: дерьмо — добро.
Из птичьего помёта прорастёт пшеница,
А из пшеницы — новая кровь,
И будет новая в небе птица
Клевать судьбу, и терзать любовь.

Так вечен спор: кто главнее в доме —
Тот, кто вкушает, иль тот, кто дал.
Одни — в зерне, в неподъёмной дрёме,
Другие — в ветре, что листья драл.
Но истина в том, что в финале драмы,
Когда стихает пернатый звон,
Из клюва падает зёрнышко мамы
В ладони сына. И длится он.