Всем бесподобным посвящается

Он открыл глаза:
Это был не сон,
А бытиё, что тянет безоглядно вниз. –
Как жаль, что пока не знает он,
Что его душит паранойя,
Что не будет ничего того,
Что даст ему покоя
                Впредь.

Когда начнёт мечта его гореть,
Тогда он явится в реальность.
И сердце начинает петь
И восхвалять ту неформальнось,
Что бережёт все его годы.

С непривычки встал с постели,
Зависим был он от погоды:
Когда шли дожди, лежал в кровати,
А когда солнце – тоже самое.
Но в холод встать не было сил,
А в жару он нагревался так,
Что кровь лилась из носа,
Да краснели до нельзя глаза.

Сегодня было что-то посредине,
Пасмурно и без дождя.
Проснулся рано утром,
На удивление, выспался,
Хоть проспал он всего три часа.

Пошёл на кухню, выпил кофе,
Смог наконец прийти в себя.
Но тут же образы накрыли его мозг,
Не мог никак он успокоиться:
Шизофрения, эпилепсия, флешбеки –
Весь коктейль в одном стакане.

Друзья его будить не стали,
Ведь у него не было друзей.
Никогда он дружбы не видал.
Всю жизнь пинали и травили,
Пытали психику, душили,
Ломали кости пополам,
Выскребли на сердце шрам,
Что не зашьётся никогда.

Валялся в сахарно-кровавой луже,
Пока не наступил четверг.
А завтра пятница,
А послезавтра – выходной, ура!
Наконец-то отдохнёт от жизни одинокой.
Хоть с работы он уволен был за то,
Что знал свои права
И был невыгоден начальству.
И ловко получилось его выпихнуть,
Ведь салагой слыл он в бюрократии.
Ощущал вокруг одно он зло
И чудилось ему несчастье.

Осталось ему жить недолго,
Поэтому я посвящу
Сии слова о бесподобном,
Коих по разным уголкам планеты
Так много заперто в темницах,
Серых клетках бытия.
А то в забытие уйдёт,
Не на века, а навсегда,
Лишь только вскроют,
                Да посмотрят
На коричнево-кровавый ливер,
Да на извилины мозгов,
Что все обмякли от бессилия,
Да от нехватки живой крови.

Проснулся, встал, умылся он.
Никак не мог забыть тот сон,
В котором его закопали заживо.
И в том кошмаре был он стар,
Хотя на деле двадцать лет.
Столпились близкие в видении,
И положили его в гроб.
И подавал он знаки жизни,
Но всем было поебать:
Все вокруг видели лишь труп,
Который страшен и воняет.
Да побыстрей его в утиль,
Червям же надо что-то кушать.
Опустили гроб без крышки
На двести метров глубину
И кидали постепенно –
Сто лет пройдёт пока земля летит ко дну.
И чувствовал он каждый раз,
Когда на него падала земля.
И всё страшнее и страшнее
На него сыпалась она.
В конце концов все разошлись,
Когда зарыли тело наконец-то,
Под палящим солнцем,
На одиноком кладбище...

И переклинило его,
Когда он это вспомнил.
Сон этот снился год назад,
А щас прям сузилось очко.

Включил он белый шум и решил отвлечься,
Иначе с самим собой настигала встреча,
А щас ведь час от часу не легче,
Надо просто помолчать в забытии.

И наконец-то он пришёл в себя,
Осенила голову заря,
Давно не знал такого дня,
Что освободил бы его плечи.

Но доброте несдобровать,
Он начал горько вспоминать
Своих коллег, своих знакомых.
Затронули давно его слова,
Что ****анула несбывшаяся жена,
С которой он встречался в лет так девятнадцать:

"Прости меня, я заебалась.
Тебя не вытерпит никто.
И даже несмотря на жалость,
Закончу славное кино.
Сначала было интересно,
Ну а потом уж слишком жутко,
И как бы не было смешно,
Меня встресло прям не на шутку.
И поняла тогда, что это лишь твоё влияние.
Надеюсь ты меня простишь,
Ну а пока что до свидания,
Хотя вообще-то навсегда."

И думал слишком бесподобно.
Непонятно от чего,
Но захотелось выпить что-то,
Да только непонятно что.
Нашёл он на своей полке старый кубик,
А этот кубик-то – кислель.
И заварил он его густо,
Хотя... да, он и должен быть густым.
И начал его мощно пить,
Но, к сожалению, обжёг язык.
И пальцев ослабел тот стык,
Что держал кастрюлю,
Пролив тот траурный кисель.

И от этого всего прям бошку закружило,
Ведь он сейчас считай никто.
Он мог бы быть подобен хиппарю,
Но тогда б он не был бесподобным.
Да и это слишком приземлённо для него,
Ведь он личность, а значит – пустота.

И насрать, настигнет ли беда,
Ведь все мы топчемся на ровном месте
И давим меж собой своих товарищей,
Что упадут, и будут запинаемы.
Иди по кости своей тресни,
Чтоб ощутить часть того терпенья,
Что пришлось так бесподобно пережить.

Как будто бы его накрыла
Травма зазеркального свидетеля.
Не учавствуя в кровавом месиве,
Но смотря со стороны,
Ощущал он ощущение тыла,
И под влиянием игры,
Страдал он сам себя до скуки,
До разрушения души.

Запомнил раз и навсегда:
Одного Господа на всех не хватит.
Надежда была лишь одна –
Это надежда на себя!
Никто тебе больше не поможет,
Ведь привилегия закончилась твоя –
                И это детство.

И думал он в тот час,
Что он настолько бесподобен,
Что на него смотрит вся страна,
Что говорить на свех способен.
И долго думал что сказать.
В своих мыслях заготовил текст.
Хотел внимание всех завоевать,
И чтоб речь была как манифест.

И вот вам всем его слова:
"Огорчу вас, господа –
Я не нуждаюсь в преземлении на Землю!
И выше всех я буду навсегда,
А навсегда – значит до гроба.
И, кстати, уже прошёл я через этот опыт,
Но не физическим он был.
Знаю, на месяца про вас я всех забыл,
Так как я важная персона.
Может быть я себя бы даже и убил,
Ведь кукухой я поехал не почувствовав урона.
И в тени сидел без юрисдикции, закона.
Свой личный, свой чудесный мир
И чудесное подполье сам себе решил.
Меня лечила гипнотерапия,
Да так, что до крови терзалась моя выя,
Покончить со всем мог, но хоть не стал.
И мог закончить карнавал,
Хоть для вас он счастлив,
Но не для меня.
И сам себя бы в своей смерти обвиня,
На том свете, если нахуй он вообще блять есть,
Я бы выбросил в помойку свою честь,
И сел бы добровльно в дьявольский котёл.
Но хорошо, что сейчас я стою тут,
А не лежу в земле,
Иначе б не раскрыл свой потенциал,
Не накопил бы репертуар,
Что полыхает в карамельно-сказочном огне
И распластается ща на всю планету.
И я, как звёздная камета,
По прямой линии лечу освещая всё вокруг.
И знай, что я просто бесподобный,
И даже Бог со мною не сравнится,
Я словно мифическая птица
Клюю зерно познания бытия.
Вы все подобны Богу,
А я подобен лишь самому себе.
Примерю на себя любой я образ,
Который только захочу.
И словно ангел в страшном небе,
К своей цели на ниточке лечу.
А цель моя – покорить весь мир,
Чтоб в лицо мне говорили:
"Боже мой, ты мой кумир".
И пусть продам я свою душу,
Разотру её до дыр.
Мне ваша ценность до смерти не нужна,
Пусть мир ваш превратится в кислый сыр.
И не выбирал я здесь родиться,
Был бы выбор – не рождался
И от тела б отказался,
Был бы просто пустотой.
А здесь лишь тело без души,
Я уже столько согрешил,
Что нет уже пути назад
И никому из вас уже я не буду рад,
Мне лишь бы потешить своё эго
Да разбаловать глаза."

И сказал он это смотря в стену
И выглядел довольно странно.
Ну а потом терзали его мысли,
Что жизнь его настолько гнусна,
Что, может быть, он не стоит и червя,
Хотя мгновение ранее он былся королём.
И представлял себя он под дождём,
Который с каждой каплей
Всё сильнее окунал его в мазуту.
Но плохая мысль, как правило,
Сменяется хорошей,
Что новую главу течения озоглавила.

Обидеть никого нельзя,
Но любой может оскорбиться.
А оскорблялся бесподобный
Слишком часто.
Но он никак не мог понять,
Что никто не виноват.
И обвинив других опять,
Воображал святой мундир,
Что ему великоват.

Помимо этого, воображал он вот ещё:
"Мой зоркий ум обеспокоил вдруг того,
Кого я знал несколько лет.
И, правда не от чистой воли,
Я прошёл с ним через жизненный сюжет,
Что ощущается гнильём.
И над папертью ссаньём
Раскроются живые облака,
Пока из моих глаз не потечёт слеза,
Слеза усталости.
И не проткнёт мой палец колючая игла,
Иголка зависти.
Зависти моего друга-оппонента,
Что соревнуюсь с ним,
Как ПМСовная девка,
В мыслях раздражаясь ничему."
Затем решил придумать мысли
Своего давно забытого товарища.
Жаль, что его тело не до конца догрызли,
Ведь и товарищ, по факту, был придуман,
И возглас был его печалящий.
Некий собирательный образ
Большинства его знакомых:

"Ооо, знакомое ****о,
Кажись видел его где-то,
Но только непонятно где.
Наверно делал парень что-то,
Да неизвестным был,
И пропустил его мимо глаз,
         Мимо ушей,
              И мимо своих лучших дней.
Мимо непревзойдённых ночей,
Когда я не страдал ***нёй,
                а трахал одноклассниц."

И не мог понять зачем он это сформулировал,
Ведь будто по башке удар
И это было на повал,
Как будто сам себя кастрировал.
И решил он вновь представить публику,
И представил он перфоманс,
Точно основал свою надёжную республику.

Во время самодушеистязаний,
Смотря на конформисткий сброд,
Стоял в углу, сидел в потёмках,
И начал свои руки резать,
Да недорезал, –
   Суицидом это не назвать
Да и селфхармом тоже.
Хотел внимание привлечь,
Да успокоить свои нервы,
Свои мысли о Луне,
О небесах,
     Восьмых,
         Что чище всех седьмых...
И никак не мог понять,
Что же так сильно его гложет...

Возомнив себя таким же,
Как его кумиры,
Решил он выйти из квартиры,
Взял с собой баллончик краски,
Нарисовал в подъезде ***.
И не думал о истории развязке,
И шёпотом сказал "наплюй".

Когда увидел белый свет,
Глядел на всех он бесподобно,
Да только совсем уж чересчур
И выглядел как нарик.
Хотя это и не удивительно –
И он это понимал,
И Богу будет непростительно,
Что он таким его создал.

И сразу он нарвался на конфликт,
На ровном месте.
Не успев даже ляпнуть свой вердикт
О человеческой всемирной лести.
Но докопались до него не до ума,
Ведь это лишь простая гопота.
Они чувствуют лишь чужой страх
И лёгкую мишень.
Ведь в исхудалых хрупеньких телах,
                Да неуверенных мозгах,
Вряд-ли кто-нибудь увидит чести стержень.

Но, кстати, он не растерялся,
Хотя хотели у него чего-нибудь отжать,
Но у него с собою были лишь ключи,
Да красящий баллончик,
Которым он забрызгал
       (как будто тот перцовый)
Лицо своих врагов.

И ринулся опять домой.
Таких вылазок за год было четыре.
Но в этот раз он был какой-то злой,
Да за одно и вдохновлённый.
А так везде одна шиза,
Что он настолько бесподобен,
Что, по сравнению с ним,
Все вокруг ничуть не лучше пса,
Ведь он не просто кот, а тигр.

Но *** в подъезде он закрасил,
Что очень, очень, очень жаль.
Не мог позволить себе даже то,
Что хоть чуть-чуть, да покушалось на мораль.

Зашёл домой и горько плакал,
Смотрел на порезанные руки.
И ему было не до скуки,
Ведь близок был его конец.
Слишком сильно взволновался
В ответ на божественную месть.
И его сегодня поджидала
Эпилепсическая смерть.
Сидел опять в углу,
Сидел опять в потёмках.
Пропустив себя через иглу,
Наркотическим шприцом
Валявшись на полу.
Схватил его сильнейший приступ
И конвульсировал на выступ
Наперёк разрезанных глазниц.
И настигала гипоксия,
Словно своего врага.
И была ему она
Как будто бы жена.

И в эту же секунду скончался он,
А потом лежал неделю,
А потом и месяц.
И только через срок
Нашли тело его,
Что уподобилось портфелю.
В костяной мешок
Что угодно можно положить.
А в туманности кишок
Паучок может прожить.

И вот пора закончить нам,
Всю эту грустную поэму.
Итак на спине тежёлой вам,
Тащить безвкусну валорему,
Что пронзила эти строки.
Завершим же свои сроки,
Что занимали нас тотчас.
Заколебаем мы истоки,
Что сердце высохли для нас.
И пусть поэзия мертва
Как рок-н-ролл,
Зато рассказан был концепт,
Да отпущен был посыл,
И нанизан стал на кол,
Что по средь леса загорелся,
Да разнёсся по округе.
И хорошо что было не до скуки,
А то бесподобно б я забылся.

Но всё равно,
Понятно стало никому.
И поровну
Они разделят конуру.
В ваших мыслях
Никогда лучше не станется,
Поэтому сия поэма
Всем бесподобным посвящается.

25.05.2026