Ковно ей не нравится... А Либава?

Это был один из тех душных летних дней, когда гомельская бюрократия плавилась быстрее асфальта на улице Барыкина. В кабинете административной комиссии заседали юные девушки-инспекторы. Перед ними, понурив голову, сидела сухонькая старушка — классический «божий одуванчик». На повестке дня стоял вопиющий факт: «нарушение правил благоустройства и загромождение придомовой территории».

Причиной чиновничьего гнева стали огромные деревянные чурбаны, сиротливо лежавшие под бабкиным забором в Монастырьке — как раз неподалеку от Кузнечного моста.

— Ну поймите вы, милые, — тихо оправдывалась старушка, перебирая пальцами ремешок старого кожаного ридикюля. — Не мои это чурки! Дерево старое от бури рухнуло. Соседи его на дрова раскатали, как вздумалось, а остатки мне под забор свалили. Куда мне, старой, их таскать?

Девушки-инспекторы лишь равнодушно листали бланки протоколов. Для них это был сотый штраф за неделю. Но тут в кабинет заглянул начальник отдела. Суровый мужчина со стальным взглядом, выросший в этих краях, мельком глянул на адрес в деле и нахмурился. Монастырёк. Район у Кузнечного моста. Самое сердце старого Гомеля, вечно зажатое между путями и рекой.

— Ладно, доченьки, — вздохнула бабушка, видя, что слова не помогают. — Если штрафовать вздумали — штрафуйте. Только паспорт мой в ридикюле, сейчас достану.
Она щелкнула потертым замком сумочки. Но вместо паспорта её натруженные руки извлекли на свет божий невероятную вещь — плотный, пожелтевший от времени лист бумаги со старинными водяными знаками и дореволюционными ятями. Это был именной царский акт на землю.

Начальник отдела, со скучающим видом стоявший у окна, случайно бросил взгляд на документ — и буквально остолбенел. Он шагнул вперед и бережно взял бумагу, вчитываясь в каллиграфический почерк царского писца. Там, черным по белому, знаменовалось, что деду этой самой старушки принадлежала... добрая половина Монастырька.

Кабинет замер. Две эпохи столкнулись у канцелярского стола. Юные инспекторы хлопали ресницами, не понимая, почему их начальник смотрит на пожелтевший лист так, словно перед ним лежал святой Грааль. А начальник понимал. За всю свою многолетнюю службу он никогда не видел подобных бумаг вживую. Этот клочок истории чудом пережил революцию, обыски НКВД, раскулачивание и ад немецкой оккупации, когда Монастырёк горел дотла под бомбежками.

Пока начальник отдела приходил в себя от исторического шока, старая женщина, воодушевленная вниманием, полезла в ридикюль снова:

— Вы на Кузнечный мост-то не смотрите, что он сейчас такой, — заговорила она, и глаза её блеснули. — Мой дед помнил, как этот мост еще деревянным был! Наш Гомель ведь на железной дороге поднялся. Либаво-Роменская и Полесская дороги здесь в такой узел завязались, что весь город гудел. Дед рассказывал, как паровозы со стороны Брянска и Либавы шли один за другим, свистели на путях, уголь сыпался...

Она аккуратно разгладила на столе второй документ — чуть менее старый, но тоже пожелтевший, с синей гербовой печатью. Акт приемки жилого дома от 22 декабря 1966 года.

— Вот, глядите, — продолжала старушка. — Сын мой покойный на железной дороге работал, квартиру получил, когда бараки сносили. Тут адрес написан: «г. Гомель, микрорайон Либавский городок, дом № 5*». Слышали про такой? Это сейчас там улица Чкалова да Барыкина. А тогда никакого Чкалова в адресах и в помине не было! Писали прямо — Либавский городок. В честь тех рабочих и беженцев, что в Первую мировую войну от самой Балтики к нам, на наш железнодорожный узел, эвакуировались. Станцию Либава помните? Ныне Лиепая в Латвии. Вот оттуда наши корни-то, из того узла...

Начальник отдела медленно опустился на стул. Перед ним сидел не просто «нарушитель благоустройства». Перед ним сидела живая память Гомеля — города, который вырос, окреп и выжил благодаря стальным магистралям. Либавский городок, Кузнечный мост, Монастырёк — эти слова для него, коренного гомельчанина, звучали как музыка. Штрафовать эту музыку из-за кучи бесхозных чурок было бы настоящим преступлением перед историей.

Он аккуратно взял царский документ, подошел к ксероксу и бережно снял копию.

— Для дела! — строго, но с улыбкой пояснил он замершим инспекторам. — Пусть лежит в архиве как историческое оправдание.

Затем он бережно вернул оригинал акта в ридикюль старушки, закрыл замок и повернулся к подчиненным.

— Так, заседание окончено, — твердо произнес начальник. — Протокол аннулировать за отсутствием состава правонарушения. А чурбаны эти злосчастные... Пишите заявку в коммунальные службы. Вывезут сегодня же. За счет города. Наш железнодорожный узел своих в беде не бросает.

Старушка тепло улыбнулась, спрятала ридикюль подмышку и тихо пошла к выходу. А в кабинете, в папке с закрытым делом, осталась лежать свежая копия царского акта. И еще долго здесь пахло старой бумагой, паровозным дымом прошлых лет и настоящей, невыдуманной историей Гомеля.



*Прим. г. Гомель, ул. Чкалова, 53 [для унификации городской топонимики, поскольку Чкалов круче Либавы, и как пишет ИИ Алиса Яндекс - вообще давно уже нет такого города "Либава", и "Ковно" - тоже нет!]