Шильонский узник

Совсем седой, но не от лет.
И не забрал
Внезапный страх
Волос моих печальный цвет;
Персты мои погнул не труд -
Поганой ржавчиной покой
Изъел и вынес плоть на суд -
Так фатум шутит надо мной.
А шутка зла, на божий свет
Я вечный получил запрет.
В цепях я гнил и ждал конца
За веру своего отца;
Пал жертвой яростных костров,
Но не отрекся он от слов;
За те слова в сырой тюрьме
Ютимся мы теперь во тьме.
Нас было семь, теперь - один.
Толпа юнцов и их старик...
Я - весь свой род, последний сын.
Я горд - к гонениям привык.
Мой брат в огне, еще два - в поле
Платили кровью за устои,
Встречали смерть, как наш отец,
Нам вера вторила конец.
Последних бросили в темницу,
Лишь я один не смог разбиться.

Здесь семь готических колонн
Подземный держат небосклон.
Здесь семь колонн, могучих, серых,
Печальным светом облаченных.
Луч солнца затерялся в стенах -
Проник сквозь лаз в глухой тюрьме
И сгинул в гиблой полутьме,
Сверкнув, он в волглость на полу,
Как метеор, нырнул во мглу.
Во всех колоннах по кольцу,
А кольца цепи обвивают,
Железо - яд, мой путь к концу -
В зубах своих меня сжимает.
След тех зубов теперь, как тень,
Всегда со мной. А новый день
Давно сокрыт от глаз моих -
Свет солнца ныне чужд для них.
Года... Совсем утратил счет,
Ведь жизнь стоит, а год - не ждет.
Когда погиб последний брат,
Я рядом лег ждать свой закат.

Я видел братьев лишь во снах,
В цепях, с позором на столбах;
В тисках цепей нам не вздохнуть,
В глаза друг другу не взглянуть,
А тусклый свет, тот липкий мрак,
Не даст понять: ты брат, иль враг.
Мы врозь, мы скованы в руках,
Но вместе - связаны в сердцах.
Хоть и скудны дары земли,
К нам утешенья снизошли.
В усталых братских голосах
Искали свет, словно в стихах:
Надеждой, песней иль балладой
Лилась отчаянья услада,
Разбитая тюремным адом.
Но эхо искажало ропот,
И голос, словно жуткий рокот,
В глухой неволе скрежетал,
И боле не напоминал
Тот милый звук, что слух ласкал -
То был темницы жуткий хохот.

Был я старейшим из троих,
И долг в те страшные невзгоды
Всех младших окружать заботой
Не покидал плечей моих.
Душа страдала за юнца,
Любимца нашего отца,
У него матушки глаза -
Их чище только небеса.
И как же я роптал в скорбях,
Глядя на ангела в цепях,
Он был прекрасен, словно день,
(Свободный день, где цепь оков
Срывалась с узников-орлов),
Полярный день, день без часов,
Где солнце ходит без заката,
И ярким, теплым, чистым светом
Сынов заснеженного града
Балует необъятным летом.
Светла у брата даже тень,
Из глаз, как горные ручьи,
Потоки слез упорно шли.
Он плакал за грехи людей,
Жалея даже палачей.

Второй был столь же чист душой,
Но сердцем не познал покой;
Тверд был он телом, крепок нравом,
Готов на бой с любой державой.
Он пал бы с радостью в бою,
А не в цепях, страдая, гнил.
Я видел, душу он свою,
В металла звоне хоронил...
Признаюсь, боль я с ним делил:
Его печаль я разбивал,
Теплом домашним окружал.
Он был охотником в горах:
Ловил оленей, гнал волков;
Темница же - бездонный ров -
Сломила дух его впотьмах.

Озерами объят Шильон:
Под толщею стуженых вод
Течений бег сменяет ход;
Отрезанный от всей земли
Шильон виднеется вдали,
Сокрытый вихрем бурных волн.
Не пустят внутрь глухие стены
И сгинет дух в озерной пене.
Стал Леман нашею могилой -
Под сводом волн сидим одни мы,
А рокот свыше вод строптивых
Заменит день на бурный плеск.
Я видел лишь брызг зимних блеск -
Когда счастливые ветра
Срывались с волн и в небеса
Стремились. Задрожал Шильон.
Бесстрашен я, явился сон,
Что смерть освободит меня,
Улыбкой лик мой озаря.

Мой ближний братец увядал,
И сердца трепет утихал,
Он гас, отрекся от еды;
И боле не просил воды,
Ведь мы охотников сыны
Чужды подачки нам тюрьмы:
Здесь вместо млека горных коз
Несли нам слезы рвов и гроз,
А хлеб наш черствый пропитал
Плач узников, что плен забрал
С тех самых пор, как брата брат,
Как зверя, бросил в мрачный ад;
Но что есть зверь для нас.. а них?
Любви не знает ближний их;
Морозный дух, жестокий нрав -
Вот то, что ценят во дворцах.
Свободу думал, что отнял,
Тогда палач еще не знал,
Истлела плоть, но дух - воспрял.
Поник мой братец головой,
Тянусь, он мертвый иль живой?
Но тщетно руки я тянул,
Пытался цепи рвать, но гул
Свободный дух его спугнул.
Не знает боле он оков,
Могилой стал пещерный ров.
Ведь жалости в темнице нет.
Молил их вынести на свет
Прах брата. Боль в груди роилась,
Тогда сознанье озарилось:
Свободолюбие его
Не знало плена моего.
Напрасно я молил врагов -
Они смеялись, близ оков
Его оставили лежать.
Не пожелаю увидать
Труды безжалостных людей -
Пал жертвой брат своих цепей!

Любимцем он всеобщим был,
Взлелеян с дней своих младых.
Лицом на матушку похож,
А потому в сердца и вхож.
Был мил он павшему отцу,
И я решил, что душу всю
И жизнь, и силы - все отдам,
Лишь бы привлечь свободу к нам;
Держался долго милый брат,
Был храбрецом и духом млад,
Но даже он... За часом час
Все тлела плоть - мой брат угас.
Господь! Боюсь, мне не забыть,
Как брата дух взметнулся ввысь.
Страдала плоть, душа вилась
И стылой кровью излилась,
А океан страданий бурных
Застыл в плясании сумбурном.
И ложе, полное грехов,
Явилось мне в бреду глухом.
Тот ужас вмиг схлестнулся с горем,
Смешались чувства в бурном море:
Он угасал, такой спокойный...
Был мило слаб - живой покойный!
Слезы не обронил, был нежен,
Скорбел о тех, с кем был небрежен;
А впалых щек румянец нежный,
Как свет из мрака, тихо брезжил.
В неволе лик его бледнел
И теплый цвет в тюрьме серел;
Из глаз его струился свет,
Спасавший от Шильонских бед;
Он все молчал и не роптал
О страхах, что в плену познал,
Он говорил о лучших днях,
Надеждой утешав меня.
Теперь тону один в тиши -
Нет брата, нет моей души.
И помню я последний вдох,
Природы слабой тихий вздох,
Совсем меня застал врасплох...
Безмолвье слушал, брата звал;
И страх мой ум совсем застлал.
Лишен надежды, но мой страх
Не утихал в моих мольбах;
Я звал его, раздался звук -
Одним рывком сорвал цепь с рук.
Я бросился к нему во тьму,
Вдруг понял, что один сижу,
Я был один, туманен взгляд,
Вдыхал росы тюремной яд;
И был последним он звеном -
Стоял меж мной и вечным сном.
А связь, державшая род мой,
В темнице обрела покой.
Отдал земле родного брата!
Все отняла тюрьма, что свято!
Я руку ледяную сжал
И тихо рядышком лежал;
Я охладел к своей борьбе,
Но жизнь почувствовал в себе -
Безумный жар, ответ на то,
Что сердцу близкое ушло.
Но смерть не шла,
Надежда пала...
Но вспыхнула вдруг вера в сердце,
Не дав закрыть мне жизни дверцы.

Что после приключилось, я
Не силюсь вспомнить, описать...
Нет света, воздуха, а тьма -
И ту смогли отнять.
Душа и разум чужды мне -
Я камнем стал в глухой стене.
Стоял в бесчувственном дурмане,
Как брег безжизненный в тумане;
Вокруг бесцветность, блеклость, серость;
Нет ночи, дня... - сплошная бренность;
Нет даже тусклого луча,
Что злил мой взор день ото дня.
В небытии тонул мой плен,
Меня покоем тешил тлен:
В нем нет земли, нет звезд, веков,
Нет счастья, перемен, оков...
В тиши густой нельзя дышать,
Нельзя ни жить, ни смерть принять;
Бушует море праздных чувств:
Без глаз; без дна, границ; без уст!
Вдруг свет мой разум прояснил -
То пенье было птицы райской;
Звук нарастал и проходил,
Но в жизнь вернул родные краски.
В восторге был, когда глаза
Застлала райская краса,
В тот миг никто б не смог понять,
Что жертвой суждено мне стать.
Но постепенно, как туман,
Исчез мой сладостный обман;
Я понял, что темницы стены,
Меня сжимают неизменно,
Я видел солнца тусклый блеск,
Что в щель меж стен глухих залез,
Заметил вдруг, что в той щели,
Как на размашистой ветви,
Пичужка смирная сидит;
И перья в цвет лазурных снов,
И песня в сотни чудных слов,
Казалось, что-то мне твердит!
Я не видал таких чудес...
И не увижу боле здесь:
Она, как я, желала счастья,
Но ей неведомы ненастья.
Явила узнику любовь,
Когда родных остыла кровь.
Резвилась песнь в моей темнице,
Чтоб жизнь вернуть в мои глазницы.
Как знать, жила ли ты на воле,
Или сквозь прутья прорвалась,
Но знаю я все плена боли...
Свободой пташка та звалась! 
А может, в облике крылатой,
Посланник снизошел из Рая;
Ведь - Бог простит меня! - тогда
Смеялся я, но весь в слезах,
Молил, чтоб братец мой с небес,
Спустился вновь, чтоб он воскрес!
Но птичка бросила меня,
А, значит, братом не была,
Не улетел бы он тогда,
Вновь бросив одного меня,
Как тело в скорбном полотне,
Как облако в прощальном дне.
Я, словно туча в ясный час,
Та тень, что хмура и чужда;
В сияньи солнечного дня
Совсем нет места для меня.
Последний свет во мне погас.
Вдруг жизнь моя переменилась -
Свет сострадания пролился;
Что ж заставляло палачей,
Добрее стать к судьбе моей?
Но сталось так, что путов длань
Превращена была во рвань.
Теперь свободен шаг мой был
И я по камере бродил:
Вперед, назад, да поперёк,
Ведь каждый угол меня влёк.
Я обходил вокруг столпов,
Ходил меж уз, цепей, оков,
Но лишь могилы обходил,
Где милых братьев схоронил -
Боялся, что мой шаг небрежный
Покой их потревожит нежный.
Дышал прерывисто, неровно,
Осколки сердца бились больно.
Ступень я вырубил в стене,
Но не пытался я сбежать,
Ведь все давно лежат в земле,
Кто мог любым меня принять.
Отныне целая земля
Тюрьмой являлась для меня:
Я без детей, отца, семьи...
Все горести теперь мои!
И эта мысль меня бодрила,
Ведь память разум мой кружила;
Желал подняться выше я,
Согнуть железные прутья
И на вершины вечных гор
Направить свой усталый взор.

Встречал меня извечный вид,
Над нами время не властит:
Вершины в вековом снегу
На Лемана стоят брегу
Преградою в речном бегу.
Услышал я, как рокот вод
В ущельях каменных ревет;
Увидел белостенный град,
Как парус белый плыл в закат;
Затем был милый островок,
Что мне улыбку вернуть смог:
Совсем один виднелся он;
Тот островок еще был мал -
С трудом мой плен в себе б вмещал,
На нем три дерева росли,
И воздух с гор ветра несли,
Вокруг неслись потоки волн,
Цветов младых был остров полн,
И запах нежен их, и тон.
И рыбки плавали у стен,
Не ведомы им боль и тлен;
Орел на ласковых ветрах,
Взмыл ввысь, летая в небесах,
Со мной, похоже, он играл...
Слезою вновь мой взор застлал,
Вновь чувствовал гнетущий страх -
Остался лучше бы в цепях,
Не ведав дрожь в больных ногах.
И вновь темница липкой тьмой
Меня накрыла с головой;
Подобно вырытой могиле,
Где мы любимых хоронили...
Но всё же взгляд мой утомлённый
Нуждался в отдыхе подобном.
Прошел ли месяц, год иль день -
Не знал и боле не считал.
И с глаз согнать всю скорбь и тень,
Уже я даже не мечтал...
В конце концов пришли ко мне;
Зачем - я спрашивать не стал:
В темнице гнить иль жить вовне,
Мне безразличны были все,
Ведь я отчаянье познал.
И вот, когда они явились
И цепи с рук моих свалились,
Я понял, стен могильный цвет
Родным мне стал за столько лет!
В душе казалось, что они
Второй мой дом отнять пришли:
Я другом стал для пауков,
Смотрел за тяжбой их трудов;
Смотрел, как мыши под луной,
Резвятся дружною гурьбой.
Всем нам приютом был Шильон,
Но я, властитель всех племён,
Способен был вершить свой суд,
Но не использовал свой кнут;
Родным мне стал и звон цепи -
Так долго вместе были мы.
Да, изменился я в плену,
Но на свободе вновь вздохну.