Беглая гвардия

1

Весна, акации в цвету,
Париж окутан белой дымкой.
Под блеск скрывая нищету,
Вкушает мир в покое зыбком.

На улице Бонье трактир,
Каких не счесть по всей округе.
Пристанище хмельных транжир,
Приют для падшего пьянчуги.

Для местных вовсе не секрет,
Что тут хозяин – сын медведя
Из стороны, где вьюжит снег,
Живут рабы, о рабстве бредя.

Хозяин – славный славянин,
Поручик, верный сын отчизны.
Толь блудный, толь судьбой гоним
К чужбине от советской тризны.

А было время, при монархе,
Рубил и немца, и австрийца.
Едва венец почил во прахе,
Решил до дома удалиться.

Оставив бури царских лет,
Бред революции отринул.
В родной Тавриде смог залечь
За печь, чтоб в омуте не сгинуть.

Но час покоя в лету канул:
Кроваво-красный прёт на кров.
На перешейке враг воспрянул,
Да костью в горле встал Слащёв.

Поручик, повинуясь долгу
Пред изнывающей отчизной,
Отвергнул страх, насколько мог,
Что не испачкать чести чистой.

Оставил на мамашу скарб.
Во имя продолженья рода,
В дорогу взяв колоду карт,
Спешил вприпрыжку к пароходу.

На полпути патруль стеной,
Грозил воздать за бегство пулей.
Поручик тут же стал смурной:
Чрез край горька сия пилюля.

Пришлось на службу поступить,
Принять на плечи долга тяжесть.
Но скоро проявилась прыть,
И служба обернулась в радость.

Винтовка – славный инструмент,
Голодной смерти с ним не сыщешь.
Любой, кто слаб, тот твой клиент,
Источник бездуховной пищи.

Наладился несложный быт,
В карманах присно звон и шелест.
Пришла пора и пост добыть,
Как карасю идти на нерест.

С полковником свела судьба,
Тот был в ответе за снабженье.
И началась крупней игра
По поручениям служенья.

Полковник знал в раденье толк,
В досуге тоже ведал смыслы.
Исправно исполнялся долг
И совесть крысою не грызла.

Война – она не мать родна,
Порой солдат не видел хлеба.
В том не полковника вина,
То знает Бог и помнит небо.

Однако всякий маркитант
По неизведанной причине
Имел казенный провиант
С поставщиком в высоком чине.

Полковник же в ущерб корысти
Охраной помогал сколь мог,
Чтоб мысль отсечь о коммунисте,
За что имел с купцов налог.

А если кто грешил доносом,
Свободы чистой сея крах,
Тому – арест, конвой, допросы:
Полковник был в своих правах.

Поручик ко двору пришелся
И за проявленный талант
В мгновенье ока превознесся
К полковнику как адъютант.

Дела цвели, как вешни розы,
Но их волной накрыл потоп:
Слащёва вырвали занозу
И пал пред красным Перекоп.

Приняв угрозу смерти стойко,
Солдат послав прикрыть отход,
Добро сложив, осилив сколько,
Чины рвались на пароход.

Полковник с адъютантом тоже
Мундиры рвали на груди,
Срывали форму, словно кожу, -
И их узнай теперь поди.

И в том для них опять фортуна:
Отбыли второпях отсель.
По царству славного Нептуна
Без помпы прибыли в Марсель.

Скитанье привело к Парижу
И разошлись пути на том:
Поручик рад углу под крышей,
Полковник снял богатый дом.

Чужбина к чужакам сурова,
Они для ней всегда чужды.
И нет ей дела никакого
До крайней бедности нужды.

Поручик мыкался недолго,
Ища в работах чёрных хлеб.
Явился, как по зову долга,
К полковнику с прошеньем лепт.

Нужда ведь, мол, одна на многих,
Кто верой родине служил.
Иных уже не держат ноги,
Другой же отощал до жил.

А потому, не в принужденье,
Сугубо лишь по зову чести,
Уважьте, мол, мое прошенье -
На дело франков уж отвесьте.

Не за себя де клонит спину,
Что офицеру было б низко,
За братьев, белую дружину,
Чья боль лежит у сердца близко.

Ответом – слезы по щетине,
Полковник ведь душою прост.
Для тех, кто терпит на чужбине,
Он деньги выдал, правда, в рост.

Завелся так трактир и средства,
На утро завтрак аж в постель.
Такого не было и в детстве,
А появилось лишь теперь.

И ныне вот, лишь вечер в силу,
Поручик держит путь в трактир.
Из дома ведь не видно мира,
А он прекрасен – этот мир!


2

Дорога выстлана привычкой:
Вдоль Сены, после - чрез вокзал,
Гудков где зычной перекличкой
Париж народ в толпу смешал.

У входа нищий жмёт костыль.
С под корень вырванной ногою,
Над шляпой, в коей только пыль,
В стыде клонится сединою.

Кружит ли снег, иль зной снедает,
Дробит ли дождь по мостовой,
А нищий день за днем скучает
Впритирку с серою стеной.

Поручик от щедроты душевных,
Рутинно, в каждый месяц раз,
На полпути к свой таверне
Бросает в шляпу напоказ.

О попрошайке слухи твёрды,
Давно известно кто таков:
Он подполковник, из породы
Проросших в чернозем штабов.

Как юнкер кроток был не в меру,
Усерден в выполненье дел,
В прилежности – для всех примером,
Аж мнения иметь не смел.

Пред однокашниками сдержан
И ни один в казарме спор
Его занять не знал надежды
И в сердце не рождал задор.

Для всех смирением угоден,
Ко всем с открытою душой,
Угодлив прочим в обиходе,
А потому и в доску свой.

У Зимнего дворца в авралы
Парадов восклицал: «Ура!».
Во славу Александра рвали
В забвенье глотки юнкера.

Азы аресовой науки
Гранитом стерли зубы в пыль.
Ученья в прок пошли потуги
И наш герой служить отбыл.

Опять парадов выступленья,
Их принимал уж Николай.
Герой наш снова в исступленье
Горланил, словно попугай.

Усердье по сердцу начальству.
И по теченью тихих вод,
Надежно обходя ненастья,
Пристал ко штабу службы плот.

Но вдруг война! Гремят трибуны:
Мол, вера, царь, святая Русь!
Не распускай напрасно нюни!
За правду умереть не трусь!

Кто проще, тем удел – окопы,
Кто посолидней – спешно в тыл.
Одним от пули смерть, хворобы,
Другим же галантин постыл.

Герой наш преуспел в докладах,
Всяк рапорт – на волне похвал.
По совести, презрев награды,
Начальству лестью угождал.

Но скоро по болезни старой
Поблек блестящий Петроград:
На звон гуляний ресторанных
Смотрел израненный солдат.

Вскипела ропотом столица
Под свисты вьюги февраля.
И выступлений вереница
Низвергла робкого царя.

Век новый старых не щадил:
Срывались флаги, разуменья.
Порывом ветра изменил
Устоев вековых теченье.

Герой наш отслужил на славу,
В погонах царских испокон.
Корона пала. Мысля здраво,
Без скорби перешил погон.

Иной властитель стал заветом -
Стальной трибун и адвокат.
И подполковник встал на этом,
Крича восторженно: виват!

Но служба снова веет старью:
Штабная пыль, гора бумаг.
По карте стрелками петляя,
В атаку прет бумажный враг.

Надежды черни не сыграли,
Солдат всё смотрит в ресторан.
Там время кружит по спирали,
В бокалах – кровь из свежих ран.

Но постоянства свет не видел.
Кто временный – долой! Пора!
Уж красный конь копытом выбил
Искру под небо октября.

Другая жизнь взошла на тени,
Таких досель не ведал мир.
Чрез боли родовых мучений
Звездой воспрял иной кумир.

А там и Брест, окоп ликует,
По небу мирному пальба.
Объятья, слёзы, поцелуи,
С врагом преломлены хлеба.

И подполковник принял смену,
Покорно взял под козырёк.
На бок свалившись левым креном,
Служить рабочим дал зарок.

Осанну пел вовсю советам,
Но вдруг знакомый генерал
Поставил крест на счастье этом
И к Дону ехать приказал.

Приказ – скрижали Моисея.
И подполковник, сняв мундир,
Пустился в путь, слегка робея,
Чтоб возродился старый мир.

Опять бумаги, сонм докладов,
Из папок пыль щекочет нос.
Пройдя чрез все круженья ада,
Войны лишенья перенес.

Влачась под бременем наград
И тяжестью штабных невзгод,
В походах метя в арьергард,
Добрался до Тавриды вод.

А там и май, весны цветенье,
В садах белесый яблонь дым.
Под тенью пряностной сирени
В цветении прекрасен Крым!

Но вот уж время отгремело,
Нагрянул осенью ноябрь.
Кто бел душой, лицом стал белым,
Тревогой бьет в набат звонарь.

В порту смятенье тонет в гаме,
Нет места яблоку упасть.
Слезами истекают дамы,
От драмы настрадались всласть.

Но для мещан спасенья нету,
Хоть манит их заветный трап.
Кто хочет жить – гони монету.
Сперва же прочь уходит штаб.

И подполковник не дурак:
Не поддаваясь на дилеммы,
Спешил покинуть сей бардак.
Не с трусости, а так - со всеми.

Но лишь отчалил пароход.
Волной свобода опьянила.
С вина и от волненья вод
На ногу пало пианино.

Осман отделал ту культяпь.
И высшее звено, и ниже,
Покуда хворый не одряб,
Собрали на врачбу в Париже.

И вот – объятья Марианны!
Прильнул к припудренной груди.
Свободы молоко – сметана!
Сосцы – Господь не отведи!

И всё бы славно, но свободы
Приелся вкус, аж в горле ком.
А оттого, взрастив расходы,
Разбавил молоко вином.

В пристрастии был непреклонен.
Мерило радости – бокал.
Жизнь покатилась по наклонной
К стене на Аустерлиц вокзал.

И ныне дело будто в шляпе,
Поручик выполнил свой долг:
Как верный сын больному папе,
Подачкой звонкою помог.

3

С вокзала прямиком к таверне,
А там ведется испокон:
Мужчина щуплый, неприметный,
За столиком блюдет резон.

Ему по службе глаз наметан,
Шнырять привычно из засад,
Жандармам посылать отчёты.
С ним разговор тюрьмой чреват.

А ведь рожден был подле Ровно,
Устя слыла царицей рек.
Священник объяснял подробно,
Что брат не всякий человек.

Кичливостью поляк, мол, мерзок.
Мол, алчен Авраама сын.
Австрийцем землероб истерзан,
Мадьяры промышляют с ним.

Орда с востока давит волю -
Тюрьма народов, вольных стран.
За что благословил бы долю -
Что за морем сокрыт осман.

На том и вырос, с тем и нравы.
Потом война, окопы, вши.
Со всяким быстрый на расправу -
Не описать, как ни пиши.

Для плебса всяк война чужда,
Не мать, а мачеха постыла.
Куда ни глянь – везде нужда.
У многих кровь на том остыла.

Герой как все вставал в атаку,
Бежал на немца что есть сил.
Но стоило ввязаться в драку,
Как тут же сдаться норовил.

Ведь немец – европеец истый,
Почти француз, но всё ж другой:
Баварское вместо игристых
С копченой жирной колбасой.

С врагом и ценности едины,
Ведь он не русский иль поляк,
Гутарит языком красивым,
А значит, он совсем не враг.

Пускай постыло панибратство,
До братства с русским снисходил
И черствый хлеб, солдат богатство,
Не свой, но всё-таки делил.

С солдатом парень был – рубаха,
Делил простой окопный смех,
Был славен кротостью монаха
И люто ненавидел всех.

Бежать судьба не угодила,
Но провела в шумливый Крым.
А там раненье, не убило,
И вот уж госпиталь под ним.

Гряло паденье перешейка.
В палатах толки, пересуд,
Что де идет зима злодейка,
А с нею красные идут.

Герой был удручен подходом,
На дефетизм сложил донос.
А сам подался к пароходу
И в тайне ноженьки унёс.

Лишь берег скрылся полосою,
В закатной дымке день остыл,
Как наш герой, ведом мечтою,
По-русски понимать забыл.

Париж! Христиане торжествуя
На дрожжи налегают пусть,
Багет пекут, паштет смакуя,
И запивая красным грусть.

Ногой ступил на землю прочно,
Не лег поленом у печи,
А взялся кляузой порочной
Приехавших во след чернить.

Французский, к слову, не освоил,
За словом – в недра словаря.
Но соглядатай не расстроен:
Дай Бой, старается не зря.

Он вьётся взором по трактиру,
Порою вскользь заводит речь.
Но слух о нем идет по миру,
Всяк знает, как себя сберечь.

Но жаждет сердце звонких грантов.
Хоть шанс разжиться невелик,
Не отвертеться официанту:
Молчит, а значит – большевик.

4

Тому нет дела: чёт иль нечет
На чай отсыплют – всё одно.
Одной рукою блюда мечет
И ею ж льёт в бокал вино.

Тоска закралась не недавно,
Плетется тенью испокон -
С поры любому сердцу славной,
Где волны чувств качали челн.

Кадетский корпус не для скуки:
Муштра на марше под запев,
Науки освоенья муки,
А мысли всё про юных дев.

На ту отдушину разминка:
Раз в год в большой и светлый зал
Врывались Штраусы и Глинки,
Под них блистал кадетский бал.

Так меж кудрей и белых платьев,
Претонких шеек, нежных рук,
Грядущему раскрыв объятья,
Приметил ту среди подруг.

Весь вечер добивался танца -
Неловко, робко и чудно.
Но под конец сумел собраться
И в танце пару понесло.

Но вот окончен славный вечер,
Опять муштра и шелест книг.
И лик кручиною отмечен:
В садах любви цветком поник.

Наладил справки про девицу
И взялся в лености суббот
Мечтою издали дивиться
Да задыхаться от красот.

Скамьи учебной век недолог,
Пришла пора прощанья с ней.
В далекий край в угоду долгу
Отбыл искать иных скамей.

В радении расцвел на славу,
Пророчили чины, почёт.
Мечту в душе лелеял, право,
Ведя несчастным дням подсчёт.

Учебу приумножил боле,
По офицерский эполет.
Но всё не рад завидной доле,
В душе любви горел завет.

Казалось бы, служи на совесть,
Отринь сомненья злых невзгод.
Но он сложил иную повесть,
Задумав выбить перевод.

Так минул год, другой и третий.
Исходом множества тирад,
Служений, пререканий, прений
Пришел приказ: в родимый град!

Опять ветра родного края,
В окно родное брезжит свет.
Сады, цветением пленяя,
На дрожь струны кладут куплет.

Душа воспрянула любовью,
Глотком живой воды – восторг.
Сомнения воскресли новью,
От колебаний аж продрог.

Опять томленье возле дома -
Беда робеющих мужчин.
Ведь робость – враг любви истомы.
Любовь не терпит середин.

Но подлой низостью кощунства
Народ молвой пускал навет,
Вменяя нимфе грех распутства.
Но капитан отверг сей бред.

Она ж в манерах благородных,
Поджаты плечи, кроток взор,
Наряды не по моде скромны.
Ну как поверить в скверный вздор?

На лето выезжала к дачам
От тщетной праздности сует.
Всегда при батеньке в придачу,
Что чтил супружества обет.

Веранда, чай, душевность речи.
К девице батюшка был строг.
Но на закаты каждый вечер
Смотреть ходила в дальний стог.

Зимой частила по читальням,
Средь книжек коротая век.
Там же студенты пили знанья,
А спьяну – вместе на ночлег.

И тут в нескучность ее быта,
В поток рутинности мещан,
Придумав повод для визита,
«Случайно» влился капитан.

Но робость сердца, как известно,
Для барышень страшнее муки.
Для них куда напоры лестней,
Чем трепет нюней по натуге.

Ловушку капитан не сдюжил,
Не принесли плодов потуги.
И он с вершин примерной службы
Едва не пал на дно пьянчугой.

Два месяца плелись намеки,
На третий бастион вдруг пал.
Там свадьба, поздравлений строки,
Стрельба шампанским наповал.

Полгода минуло в мгновенье.
К восторгу мужа, чувств лавинам,
Свершилось таинство рожденья:
Супруга одарила сыном.

И всё бы складно, по уставу
Всевышних всемогущих сил.
Но вдруг Арес, согласно нраву,
Мир первой кровью окропил.

Полки на фронт! Прощай семейство!
Войскам Аид ведет учёт.
Пред пулей расцвело лакейство,
Строптивый даже спину гнёт.

И капитану сей долг впору.
В атаку цепи! Громом бой!
Но неприятель под напором
Стоит в окопах, как влитой.

Потом копытами по флангам -
И русский жмется до земли.
В забвенье втоптана кубанка,
Кровищи – Боже сохрани.

Потом затишье. Кони, трупы,
Из слякоти предсмертный стон.
Кто жив, у тех сочатся струпья,
Гниет в окопах батальон.

Одна отрада среди смрада:
Письмо из дома - ценный дар.
Под шелест тихнет канонада,
Молчат и немец, и мадьяр.

И капитан склонялся, было,
Над мятой желтизной листа.
На лике умиленье стыло,
На сухость строк ползла слеза.

Но почтальоном взялось в моду
Всё реже вести доставлять.
Что ни спроси – кривится мордой,
Бурчит под нос лицу под стать.

Так скоро писем ток иссяк,
Сомненья душу жгли в пустыню.
И не понятно, где и как,
И чем прорвать сию плотину.

Всё вон из рук да с глаз долой,
Траншейный быт совсем постыл,
Хоть ивой плачь, хоть волком вой.
К раденью капитан остыл.

А тут еще приказ некстати:
Хоть кровь износа – взять село!
Пополз отряд по поля глади
Тишком, едва лишь рассвело.

Восход пробужден канонадой,
Отряд на бруствер немцев прёт.
Как в сенокосы летной страды
Кладет рядами пулемёт.

И вот сошлись волна с волною,
Под цвет зори алеет штык.
Лихой поникнув головою,
Наш капитан к земле приник.

Очнулся: койка, крест, палата,
Тяжелый вздох, бинты на плечи.
Превратности судьбы чреваты:
Иных уж нет, а тех излечат.

С крестов – на отпуск до пенатов,
Там рестораны, блеск, бомонд,
Снуют на костылях солдаты:
И здесь прошел незримой фронт.

Трясло с прозренья капитана:
Презрен был царь, толпа вельмож
За наглость лжи и боль обмана,
За ужин коих ты умрёшь.

И все монархи пали разом
В просоленных слезой очах
На ранг чумы, холер, проказы.
Лег мастью крест на всех тузах.

Республика — вот путь к спасенью!
На том и порешил вопрос.
Стремленьем волн в родные сени
Прилив любви к семье понёс.

Домой! И не застал супруги…
И сына, к слову, не застал.
Скрывали взор друзья, подруги
В молчанье застланных зеркал.

Но слухи исподволь сочились,
Как яд зловонный через щель.
Что вправду, что-то сочинялось -
Поди-ка разбери теперь.

Но ведь не век плутать во мраке.
И слух рассеял тайны тень,
Явивши весть о крахе брака:
Удрала с хахалем в Тюмень.

Сорвался, было, мчаться следом,
В портфеле спрятал револьвер.
Но след простыл, в помине нету.
Решил почить, как офицер.

В отчаянье рукой дрожащей
К виску приладил холод дула.
Тут стало сердце биться чаще,
Решимость словно ветром сдуло.

Опять на фронт. Там пули градом,
Шинели серостью в цвет лиц.
Одним – хандра, другим – награды,
А третьим – к чернозёму ниц.

Всё как всегда: в раскаты грома
Локтями месит землю рать.
Лишь с капитаном по-иному:
Под пулей взялся в рост стоять.

«Ему, герою, страх неведом!» –
Судачил полк наперебой. –
«Глас предков для него заветом,
Коль стычка – то последний бой!»

По осени туман стелился,
С дыханьем выбивался пар.
От грома облетали листья
Под артиллерии удар.

Разрыв снаряда, брызги в небо,
По коже едкий жар печет.
Шинель – кроваво-грязный слепок:
Осколок раздробил плечо.

Потом вагоном на столицу,
Затем угроза ссылки в тыл
Лечить разбитую ключицу.
Но капитан на фронт отбыл.

И пусть рука для виду боле,
Под пули рвался день за днем.
Ни страхом, ни порывом воли,
А смурью движим, как бичом.

Но счастья смерти не случилось:
Пал фронт. Броженье по умам.
Фон Кюльман с Троцким заключились,
А там – простор большевикам.

Война окончена. К Тюмени!
В груди клокочет мести зов!
Коль впал в отмщенье за измены,
Забудь про скрипы тормозов.

Любовников ж следы простыли,
Их тень у дальних берегов.
Средь стен покинутых и пыли
Обрелся капитаном кров.

Тюмень цвела в июльском пекле
Под гнетом чеховской орды:
И капитан в служенье белым
Подался в смуте чехарды.

Уж в том-то преуспел не в шутку,
В насилии не ведал меры:
У стен рабочих брал мушку,
На льду изрублены эсеры.

Гулял в Китай при атамане,
Клинками правил глаз разрез.
Но братья пали в поле брани
И он в заморский борт залез.

Пристанищем Париж случился,
Отчизной сделался трактир.
Насмешкой за окном резвится
Большой и светлый чуждый мир.

Теперь жилет и фартук сальный,
Улыбка фальшью вширь струной.
Шныряет в шарканье жеманном,
Чрез вал губы – двуличья гной.

5

А над трактиром, в номерах,
В минувшем сердцеед корнет
Под громкий «ох!» и томный «ах!»
Глубокий делает ….

А ведь блистал совсем недавно
В салонах слогом и лицом.
При выправке, в мундире справном
Сбривал заносчивых словцом.

Повсюду свой, для всех приятель,
В любом кругу среди друзей.
В любви ли, в картах, на параде -
Властитель дум и раб страстей.

Девиц прекрасных жал в объятьях,
Под утро – спехом в родный в полк.
Как анекдот давал собратьям
Отчет в стихах соромных строк.

В пылу боев за плот запретный
Порой женитьбою прельщал.
Но стоило улечься пене,
Как тут же покидал причал.

Дабы узнать насколь упруги,
Не раз неверных тискал жен,
Пока их верные супруги
Рогами лезли на рожон.

О, сколько губ нежнейших помнят
В мозоль затертые уста!
О, сколько станов перемято!
И всякий раз любовь чиста!

Потом гроза всемирной бойни,
Азарт галопа, страсть атак.
Кто ранен, кто уже покойник,
Ну а корнет – ни так, ни так.

Рубака знатный, всюду первый,
Летел и в бой, и на постой.
Кто духом пал, тем правил нервы
Романсом о пути домой.

И в переливы, словно грива,
Под солнцем золото кудрей.
Под ним резвился конь игриво,
А позади - тоска потерь.

За веру, за царя, отчизну!
За всё, что свято и светло!
Но вьюгой февраля капризной
Монархию во Псков смело.

В метели смуты беспросветной
Был попран вековой устой.
Корнет, отринув перемены,
Не принял богомерзкий строй.

Бессильна злоба, зубы в скрежет:
Помазанник всевышних сил
На публике мелькал всё реже,
Плебей судом ему грозил.

Средь офицеров криком споры,
Солдат же в мнении един:
Теперь для мира есть опора,
Негоже ж драться до седин.

Но уж июль не за горами,
Поля стоят в щетине проса,
С лугов повеяло цветами,
А миром и не пахнет вовсе.

В народе ропота заноза
Корнету как услада слуха:
Найдется рано или поздно
И на Керенского проруха.

На то в церквях клонил колено.
Под купол, как на небеса,
Сердечной горечи молебна
Взмывали птицей словеса.

Но крахом сладких ожиданий
В октябрь рухнул Петроград.
И тот, кто плебсу богом данный,
Уж боле не придет назад.

Большевиков кляня за беды,
Корнет отдал концы на юг.
Любви к монархии не предав,
Поклялся красных бить бандюг.

В Ростове ж нарастала злость,
Со всей страны текли ручьи:
На бой съезжалась бела кость,
Чтоб красной кровушки пустить.

Их встретил в нервном напряженье
Край красных зорь и белых хат.
Среди надежд пришло прозренье:
Для казака цветной не брат.

И вот февраль. Через преграды
Колоны двинулись в поход,
Снискать в степях Кубани дабы
Под солнцем место через лёд.

Потом отход и гнёт скитанья,
Как по пустыне сорок лет.
Выиск ночлега, пропитанья.
Нигде для них приюта нет.

Настал разброд, предвестник краха:
Прут октябристы на рожон,
Кадет опять клянет монарха,
Спит красный пленный под ружьем.

Корнет сносить не мог нападки
На православного царя.
Кадетов, что на колкость падки,
Лупил по лицам почем зря.

В походах мыкались по мукам,
Пристанищем стал райский Крым,
Открыв корнету путь к подругам.
Покой Слащёвым был храним.

И вновь, как в годы золотые,
В полку смешком звенит молва
Про похожденья холостые.
И зависть к оным ожила.

Вставали на постои в хаты.
Корнет, не мешкая ничуть,
Спешил хоть силой обрюхатить,
А после тихо улизнуть.

Паденье Крыма принял бегством,
Обрелся в Сербии приют.
Учил детей при школе сельской
Да девок щупал там и тут.

Но скоро скука одолела,
Изведал всё округ и вдоль,
И к новшествам услады тела
Отбыл в Парижскую гастроль.

Но там француз не ждал урока,
Сим ремеслом не удивить.
В кого ни плюнь – в любови дока.
Надежд на том порвалась нить.

Иных умений не имея,
Успехов прочих не снискав,
Душить губами взялся змея
И скоро сделался слащав.

Теперь совсем не то, что прежде:
Под вечер в номерах постель.
И без одежды, без надежды,
А по глазам – гашишный хмель.

И посему за горсть монет.
Во тьме кивая впопыхах,
Глотает привкус каберне,
Давя сомненья на устах.

Так день за днем одно и тоже,
Зато всегда надежно сыт,
Да и в карманах не порожне –
Лишь только вытирай усы.

Когда ж свободен, неустанно
Он, распаленный спора ражем,
Твердит жеманно капитану,
Что подданство гражданства краше.

И каждый раз грядут моменты,
Когда злословья пройден грех,
Чредой кулачных аргументов
Желают взять в дебатах верх.

Но как бы не было то странно,
Коль отмести весь эпатаж,
Корнет всё ж выше капитана,
Хотя бы просто на этаж.

6

Так и кипит вседенно улей,
Где каждый бывший при делах.
Их не согнули градом пули,
Их не сломил смертельный страх.

О прошлом ни молчком, ни словом,
Намека нет на давность лет.
В Париже бы родились словно
На белый, славный, чуждый свет.

Ну, а когда ветра шальные
Несут в таверну русских речь,
Друзья становятся смурными
И рады бы на дно залечь.

Лишь капитан с усильем зыбким
Влачится к прибывшим понур
И цедит сквозь дугу улыбки
В московский выговор: Bonjour.