Годен

В аптечке, пахнущей тоской и йодом,
Где пыль легла на марлю и бинты,
Стоял флакон, не тронутый ни разу, —
Хранитель горькой, жгучей немоты.

Семь лет назад устав невропатолог,
Рецепт мазнув размашистым пером,
Сказал, чеканя медицинским слогом:
«Когда невмочь — прервите этот шторм».

Муж не пришёл. Впервые. Ночь слепая
Стучала ветром в раму, как в набат.
И пузырёк, ещё не понимая
Зачем, она взяла, шагнув назад.

Его поставив молча у кровати,
Как часового в сумрачной тиши.
И мысль о нём, как ангел благодати,
Держала в рамках хрупкий мир души.

Ведь знала: есть спасительный и скорый
Билет из этих комнат в никуда.
И эта мысль, надёжней всякой шпоры,
Гнала вперёд, когда пришла беда.

Сама возможность — раз — и кануть камнем,
Остановить звенящий в жилах бред,
Была одним, нерукотворным храмом,
Хранившим дух от гибели и бед.

Но срок истёк у пузырька — не мужа.
Надменный вынес, он вердикт простой.
Бесцветный пластик треснул, бремя руша,
Под неуверенной, дрожащею рукой.

На стол легли, как мелочь подаянья,
Драже бесцветные, дающие покой.
И в тишине, на грани угасанья,
Она их взвесила одною лишь рукой.

Спросила шёпотом у полумглы:
«А страх... он годен? Или минул срок?..»
Но стены комнаты бесстрастны и глухи,
И в сердце слышен каждый "молоток".

И тишина, густая, как в аптеке,
Где пыль забыла запах прежних лет,
Легла на плечи, тень сомкнув на веках.
Ни слов-вопросов и ответов нет.

Она сидит, ладонью грея тумбу,
Как будто в ней тепло ещё живёт.
А жизнь сама, похожая на клумбу,
Что пережила инея налёт,

И вдруг пахнув сквозь форточку апрелем,
Напомнив тот, потерянный, "седьмой",
Когда они под сонной колыбелью
Весенних лип спешили к ней домой.

И этот запах, острый до удушья,
Живой и настоящий, как укол,
Пробил броню глухого равнодушья,
И белый бисер рухнувший на пол.

Лежат драже, как выпавшие зубы
Дракона, что её годами жрал.
Она смотрела, стискивая губы,
Как мелкий страх по полу умирал.

А за окном, не ведая о драме,
Вовсю звенела птичья кутерьма.
Дождём в её оконной, стылой раме,
Внезапно отразилась не тюрьма —

А женщина с усталыми глазами,
В которых вместо выжженной золы
Дрожало небо первыми слезами,
Живыми, чистыми от теплоты.

И вздох её прошил почти бредовый,
Как будто воздух обретал свой вес.
И горький ком в груди многопудовой
Подтаял, сгинул — навсегда исчез.

А пузырёк, пустой, ничтожный, павший,
Лежал, как символ проигравших войн.
Она была жива. И срок вчерашний
Похож был на раскачку мирных волн,

Которых не отыщешь в едкой дозе,
А лишь в прощении ушедших дней.
И горький холод по весне в морозе
Вдруг оказался жизнью — и нужней,

Чем весь наркоз, обещанный когда-то,
Чем тишина, чем пузырёк на дне.
Она дышала часто, троекратно.
И распахнула штору на окне.


*** Бойков Ю. Б. (28.05.2026) ***