Под золотом и кровью

Под небом ласковой Гаскони,
Где выцвел герб былых времён,
Не ржут в конюшнях старых кони,
И засыхает старый клён.

…Гасконь.
Дыра в стене.
Похлёбка.
Отец с простреленной рукой.
— Запомни: бедность, юный Фико*,
Не горе, но и не порок.

Дворянство, честь — всего дороже,
Пускай на ужин лишь мосол.
Мать штопает при свете плошки
Последний праздничный камзол.

Жан Антуан стоит у двери.
И слово острое своё,
В которое он свято верит,
В Париж берёт он, как копьё.

Продрог Париж и Лувр-дворец.
Над чёрной Сеной ветер злится,
Луна сквозь тучи, что рубец,
И висельник-фонарь кривится.

Шуршат шелка.
Тут шпаги, шпоры.
На блюдах носят кабанов.
Здесь праздненство чревоугодья,
И места нет для дураков.

А Генрих, тонкий и усталый
От махинаций и интриг:
Кого возвысил, кто в опале…
Он в тридцать лет — почти старик.

Епископ, пахнущий корицей,
Крестит вино своим перстом.
И лорды кланяются низко,
Как будто в церкви пред Христом.

А за стеной — набат и ругань.
Сугроб у Сенского моста.
И чья-то кровь течёт по снегу
Темней церковного вина.

Звонят колокола Парижа.
Срывают стражи дверь с петель.
И ночь Варфоломея дышит
На Лувр, в золоте огней.

…А у камина, в полумраке,
Где воск стекал на старый дуб,
Шико лениво ел черешню
И наблюдал придворный круг.

Колпак с бубенчиком печальным
Съезжал то к уху, то на бровь.
Никто шута не замечает,
Пока он не откроет рот.

— Как жизнь, однако, быстротечна…
Не правда ли, мой милый, сир?
И мягко улыбнувшись, бросил:
— У палачей сегодня пир.

— Париж сегодня так набожен,
Что режет ближних во Христе.
Как много крови ради мира…
А счёт — казне.

Настала тишина. Густая,
И вязкая, как горный мёд,
Что дух, как будто вышибает
И пламя превращает в лёд.

И кто-то прятал виновато
Свою улыбку ото всех.
Лакей поднос смахнул случайно —
Застыл нелепый, тонкий смех.

Лишь Валуа не растерялся.
Он не спешил и говорить,
Как будто взглядом приценялся,
Кому погибель подарить.

Тяжёлый взгляд, металл в глазах,
Скользнул по залу, по столам,
Искал испуг, смятенье, страх,
Искал он панику — обман.

И голос — ровный, только тише,
Без гнева, будто между дел:
— Шут…
Смерти не боишься?
Не знаешь, как  устроен мир?

А за окном пожар и крики,
Ночь крови бьётся за стеной.
И вот слуга, бледнее воска,
Подносит кубок золотой.

Король давно хотел напиться,
К губам своим его поднёс…
А шут — как только умудрился?
Вдруг кубок вырвал... сунул нос

— Постой, мой сир…  с полуулыбкой,
Сказал : Париж  — в крови, Париж — в огне,
Вино ж сегодня так прекрасно,
Что жалко отдавать тебе .

—Подай сюда!

— Не пейте, сударь.

— Что там?

— По запаху — миндаль.

Какая трогательная верность,
Какая светлая печаль.

И этот скромный знак почёта
Среди прекрасных новостей —
Вам оказать такую милость
От самых любящих друзей.

— Ты спрашивал меня, король,
Боюсь ли смерти…
Усмехнулся. Ответил, будто между дел:
— Она мне ближе, чем Мадонна.
Честней любой  любви живой.

/Пауза./

— Мы с ней давно не расстаёмся.
Она всю жизнь идёт за мной.

Ночь затихала понемногу,
Католик брата поминал,
И о соседе-гугеноте
Уже и чарочку поднял.

Трактиры выли до рассвета,
Шинкарки спорили с ворьём.
Париж молился, пил и бредил,
Пропах он кровью и дождём.



*Речь о госконце Жане-Антуане д’Англере из обедневшего рода, который стал шутом при королях  Карле IX и Генрихе III Валуа . Называли его и Фико и Шико. Шут, с сердцем воина.