Метрополис - весна

И сиреневыми ночами,

когда фонари на чугунных подставках

разливают светящуюся, сладкую субстанцию,

что испаряется во влажных тенях дымкой мерцающей

и становится самим воздухом с привкусом камелий и сакуры...

 

Вот тогда,

тайком от мужчин,

молодые женщины

бросают красные и голубые шары гортензий,

как мячи,

которые катятся, катятся, катятся

по узким улочкам с закрытыми лавками

и питейными заведениями, и падают в каналы,

а оттуда доплывают до Сумидагавы

и в океан - большими, надутыми, светящимися шарами.

 

Это потому, что в них поселяются ёкаи,

которые любят шары гортензий за то, что те становятся домами

и храмами для нечистой силы,

что в свечении синем скрывают от глаз крокодильих

женщин молодых,

которые по весне, все,

становятся ведьмами.

И они не побрезгуют

у пьяного молодого клерка в офисном костюме

из вискозы и полиэстра

вырвать и съесть его ма-а-аленькое сердце.

А душонку не трогают,

потому что - ну, какая, право слово,

душа в теле, что с утра до вечера

завёрнуто в дурно скроенный полимер,

накормлено в севен-елевен

и напоено пивом с запахом пыльных занавесок?

Она там задохнётся

и умрёт.

И молодые женщины брезгуют

такой душой,

да и тельцем худосочным и кровью такой;

столкнут, бывало, пьяного с пирса мраморного

и давай наблюдать, как барахтается и тонет

с криком и жалобным воем

в воде горько-солёной.

 

И вслед ему прошепчут на колдовском языке:

утони здесь, здесь, здесь,

солнышко моё ясное, рыба океанская,

и вынырни на другой стороне,

где

шары гортензий

станут кораблями, а люди облаками,

а птицы райские

о восьми крылах и пяти головах

будут песни петь и сказки рассказывать

о том, как жили в костюмах цвета полевых мышей,

там или здесь,

и ели шнурки с соусом бешамель,

чтобы в один день

утонуть и исчезнуть, потому что памяти по себе не оставили

ни у родителей, ни у друзей,

зато уж точно здесь

стали птицами нереальными, что выклёвывают глаза у плюшевых чертей.

 

И каждую ночь

на цветах, что расцветают вдоль каменных каналов,

несущих в воздухе освежающую прохладу,

появляются бабочки особого состава – белые с рисунком алым:

это клерки, которые приснились сами себе, умерли, заикаясь от страха,

и понеслись галопом по кругам реинкарнации,

от самого первого, в котором стали насекомыми,

до последнего, в котором их, как тараканов, потравили дихлофосом.

И всё спали и умирали, потому что не понимали, где сон, а где явь,

как жить и ради чего умирать.

 

И лишь крокодилы,

которые и есть настоящие мужчины,

молча наблюдали за этим цирком со стороны;

сидя за столиками, пили пиво

и размышляли по-крокодильи:

когда критическая масса дураков схлынет,

кто под поезд, кто на верёвку, кто с ядом, кто с крыш,

можно, наконец, спокойно

девок жрать по заугольям, и шептать в надкусанное ушко - малыш;

а чувство социальной вины за геноцид двуногих

снова списать на клерков рогоносных,

пусть продолжают суицидальные марафоны,

и уже придумают себе такое прекрасное самоубийство,

которое по эн-эйч-кей покажут в утреннем выпуске.

А мы будем поедать женщин и запивать саке,

а старух будем топить в реке,

а из крови детской наделаем сладкого гематогена

и настанет, наконец, рай для нас на земле.

 

И сиреневыми ночами

город снова умирал и оживал,

стекая с цветущих деревьев и влажной листвы

туманом жемчужно-белым и неоновыми кляксами с витрин,

а вокруг тенями чёрными неведомые чудовища бродили,

что вздыхали громко и топотали по гранитным плитам,

а девы юные смотрели в глаза крокодильи

и тянулись к ним,

и тянулись к ним.