Металлическое перо пролетающего стрижа...

Металлическое перо пролетающего стрижа
зацепило реки синюю гладь,
и по рукаву кожаного пальто
пошли красные буквы, разлившиеся в букварь.
Я был так неловок,
теперь об аккуратности можно забыть.
Пузырёк с чернилами лежит на полу,
а рядом бумагой скомкался человек
с душою, поверх него проступившей стихом.
И в этих вот строчках—тату
Он похож на южноамериканского аборигена,
которого племя решило пустить на корм
голодному небу.
Совсем скоро солнце скроется за горой,
темнота придавит череп его каблуком к траве.
Хотелось кричать,
но с ним рядом никогда не было той,
что могла понять этот птичий крик.
Уже близок край,
тени крадутся обгладывать кости.
Прости меня, жизнь,
неосторожно поселившаяся в столь малодушном субъекте.
Электричество покидает мясную избушку, уходят гости.
Я знал, что так кончится, но лелеял надежду
на что-то внезапное, должно быть, на чудо.
Но чуда не будет, это смешно.
Марионетка с оборванными нитками утонула в блюде,
собою, как губка, впитав молоко.
Всё же не верится даже в конце
ни в ад, ни в рай, ибо всё это уже не имеет смысла.
Жизнь — не театр, а случайный концерт
проезжающего с гастролей оркестра.
Звёзды во фраках мучают виолончели
просто из любопытства, поглядывая на нас,
а мы укорачиваем и без того недолгие жизни,
из всех планет выбирая Марс.
Тошнота подступает, если задуматься,
куда катится мир, в который раз обрастая шерстью.
Палеолит возвращается, копытом стуча по улице,
и от него не скрыться.
Я прячу глаза в Чехова, Пушкина,
пытаясь отсрочить неизбежное.
А потом неожиданно хватаюсь за ножницы
пролетающего стрижа вечернего.
Дальше по схеме:
томатные буквы скукоженной азбуки,
холод и дрожь в онемевших конечностях.
Племя моё, я сам приношу себя в жертву.
Пожалуйста,
хоть на секунду подумай о вечности!