Узник обители

... В семидесятые годы по коридорам психиатрической больницы ходил человек, который не принадлежал ни этому времени, ни этому месту.  Я встретил его будучи студентом, на цикле психиатрии.

Его звали граф Мирский — «вечный пациент», доставшийся врачам клиники по наследству от дореволюционных земских докторов.

Мир за забором сходил с ума: менялись флаги, правительства и эпохи. А граф просто жил в этих стенах, найдя здесь убежище от исторического хаоса и торжества невежества. Мне он виделся живым осколком Серебряного века, заброшенным бурей истории в эту лечебницу.

Он напоминал Дон Кихота в исполнении Черкасова из старого советского фильма. Высокий, поджарый, сухощавый старик с безупречной, истинно аристократической осанкой. Его голову венчала седая грива длинных волос. У графа были потрясающие, светлые серые глаза — без той тяжелой, мутной пустоты, которая так часто встречается в подобных заведениях. От него веяло подлинным благородством.
 
Этот донкихотский дух вступал в оглушительный контраст с реальностью. На графе была стандартная больничная пижама, но носил он её так, словно это дорогой фрак.

До революции граф успел окончить Сорбонну. Парижское образование подарило ему феноменальный багаж знаний и невероятно красивую, хорошо поставленную речь. Когда мы, студенты, заговаривали с ним, он охотно шел на контакт. Его благодушие и шарм завораживали. Он рассуждал на любые темы с легкостью хозяина, который принимает гостей не в палате психиатрической клиники, а в собственном загородном имении.

Большую часть времени граф был занят делом. Он непрерывно ходил по коридорам с неизменной папкой и карандашом, что-то сосредоточенно записывая. В этой папке жила его собственная вселенная: он конструировал искусственный «амазонский язык». Граф искренне верил, что мир должен принадлежать женщинам, потому что они «чище и благороднее» мужчин. Это было не безумием,  а возвышенная, идеализированная утопия рыцаря, который не смог примириться с жестокостью наступившего XX века.

Врачи не лечили его специфическими препаратами — он в них не нуждался. Граф обрел здесь безопасную обитель и день за днем вел летопись вымышленного народа.
Его изыскания, которые могли бы украсить стол филологов-лингвистов, волею судеб, увы, оказались в руках психиатров.

Почему это воспоминание ожило именно сейчас? Как эти отрывки, пылившиеся на полках бессознательного, сами сложились в единый сюжет?

Возможно, им просто стало тесно в темноте памяти. Или они захотели напомнить простую истину: даже в стенах сумасшедшего дома, лишившись всего, человек способен сохранить свой внутренний мир, Сорбонну в сердце и безупречную прямую осанку перед лицом любой судьбы.