Цыганёнок. Эпилог

ЦЫГАНЁНОК. Эпилог
 10-й рассказ из серии «Судьбы»

Казимир почистил картошку сваренную в мундирах, в остове оставшейся печи, положил её горячую на наскоро устроенный стол из прогнивших, не сгоревших досок и, как бы ни к кому не обращаясь, спросил –
– Мария, (Он к матери так иногда обращался, как и обращался совершенный его авторитет – Иван) – а почему, если мы совершили самый большой грех – Бог нас наказал меньше всех?! – Он сжёг только наш дом, а сарай оставил. Почему он других, совершивших почти вовсе не грех, наказал больше чем нас?
– Найди иконку с изображением Бога, на которую изредка молилась мать, и спроси ёе. – Вместо матери ответил Иван.
– Искал – она сгорела вместе с домом.
– Вот видишь … у Бога есть другие дела … он не увидел даже своё изображение …
– Так что … Бог слепой? – Но в разговор вмешалась мать и сказала. –
– Картошка остывает! И я бы советовала забыть эту тему, пока живы-здоровы. Может Бог в то время отдыхал, а вы ему сейчас всё и разболтаете … Придержите язык за зубами! – Завтрак закончили молча. Потом Иван обратился к Марии –
– Мать, оседлай коней. Пусть стоят под сёдлами на всякий случай. А я пробегусь по селу узнаю новости. Может быть загляну в церковь … Заодно увижу какие там Боги … –
Мария безразлично сдвинула плечами, потом потянулась с ласками к Казимиру. Он две секунды выдержал материнские нежности и грубовато освободился из её рук. Не девочка, дескать! – Иван ушёл.
В церковь Иван зашёл впервые. И был удивлён великолепием её отделки и всевозможными образами висящими, кроме иконостаса, на всех стенах. Священник был на месте. Стоял на возвышенности амвона и что-то искал в библии, листая её. Он посмотрел на Ивана сверх очков своих и сказал –
– Смелей … заходи! Ты кажется впервые здесь, безбожник … – Иван осмелел и ответил –
– Почему безбожник? – Очень давно мне рассказывали, что Моисей водил свою паству сорок лет по пустыням не имея церкви. И они молилось Богу живущему в их сердцах. В моём сердце тоже есть наверно ... Бог …
– Грамотный ты ... А говорят, что ты не учился ни в одном классе.
– Наверно мой Бог меня учил вне школы.
– Ладно - это демагогия … Тогда рассказывай зачем пришёл в церковь?
– Говорят, что церковь отпускает грехи. Еси я нагрешу, то Бог, что живёт в нашей церкви отпустит мне мои грехи? Не покарает ли он меня, или кто-то ... вместо Бога … если узнает?
– Не покарает, сын мой, Подойди под сень моей рясы дарёной Богом и кайся. Но внеси мзду Богу за отпущение грехов. – Иван подошёл, положил на амвон серебряный полтинник и стал на колени. Священник покрыл его своей рясой и сказал--
– Я слушаю … – Иван молчал. Священник ещё два раза повторил «Я слушаю» … Иван молчал. Священник в сердцах крикнул: «Встань грешник» – Иван встал и сказал –
– Батюшка я исповедовался перед Богом. Бог услышал меня … если вы не услышали то это не моя вина.
Священник был умный и оценил ум Ивана. Он не стал пререкаться, но потребовал ещё серебряный полтинник. Иван сказал – «Сейчас нет – принесу на днях» – Разошлись полюбовно.
Потом он зашёл в сельскую лавку. Там продавали керосин, халву, пропахшую керосином и небогатую сельскую утварь, в том числе гончарные горшки, обожженные в Умани. В лавке было несколько человек – обсуждали происшествие с пожарами устроенными властями. Конкретно ничего не говорили. Но чувствовалось по тону – они с осуждениями относились не к тем кто зарубил немецких солдат, а к солдатам, за безобразия творимые ими. В лавке он купил две деревянные ложки. Его домашние ложки сгорели. Выйдя из лавки, он как то машинально, вроде ноги сами несли, вновь пришёл в церковь. Священник был на месте и удивлённо спросил –
– А чего тебя опять нечистая принесла?
– Батюшка, если бы вы узнали, что это я, например, убил немецких солдат, вы бы выдали меня властям?
– Сын мой! Тайна исповеди не выдаётся ... Это во первых. А во вторых грешно записывать себя в герои. Бог вложил орудия возмездия нашему герою, чтоб наказать басурман, топчущих нашу землю. Иди. Не мешай мне общаться с Господом. – Иван ушёл.
Он направился в административно-территориальную сельскую управу. Местный житель Мусько временно председательствующий заметил его и сказал –
– Заходи! Здесь собрались все погорельцы для решения вопроса как им пережить надвигающуюся зиму. Ты тоже один из них. – Хоть Иван и не любил таких больших сборищ, но остался. Председатель продолжал. – Решили взять в Уманьском банке ссуду на пять лет, чтоб закупить материалы, а отстраивать дома будут сами ... всем селом. –  Эта сходка, как и подобные ей затянулась надолго. Все предлагали свои проекты, но голова их опровергал как самые бестолковые. В конце концов он отрубил – «Будет так, как я сказал в самом начале»! Расходитесь! Все неохотно разошлись. Иван остался. Голова вспылил! –
– Будет так как я сказал! И баста! – Иван отвтил –
– Я по другому вопросу.
– Денег просить?! – В управе нет! Не ты один пострадал. 
– Нет, не денег …
– Тогда что?
– Если выяснится, или будет подозрение. что это я зарубил немецких солдат, кто судить меня будет тогда? –  Это только предположение …
– И ты туда же! Ты третий! Всем хочется быть сельскими героями! Вон отсюда! Все знают кто это сделал! Он уже сознался, даже топор принёс с кровью. Село его не выдаст, только скажет спасибо!
– А мне можно узнать, если бы я тоже взял на свою душу такой грех.
– Можно. Сегодня героем признан Прыщ. Он от сельской управы даже денежную премию получил. И это понятно. Он и только он мог мстить за жену и дочку! Иди!
Иван шёл домой с одной стороны успокоенный, а с другой – ему было в душе обидно, что другие забрали его сомнительную славу. За то стало ясно как жители деревни относились к оккупационным войскам. Уже дней десять ходили слухи, что немецкое начальство настаивало сжечь всю деревню.
Так что – как бы не относились к гетману Павлу Скоропадскому, но говорят, что он отстоял деревню. А украинская армия развалилась только после его отставки и уезда в Берлин. Другие утверждают, что уехал он в Берлин потому, что развалилась армия. Но речь сейчас не о нём.
Иван дома застал Марию и Казимира за расчисткой пожарища. Оба были в саже, но выглядели не устало. Иван рассказал последние новости. Все повеселели. Оказалось, что их даже никто не подозревает, а наоборот кой-кому хочется присвоить себе чужую «заслугу». И семья окончательно успокоилась.
Однако в народе есть поговорка, что не всякое горе приходит сразу. Бывает – оно блуждает очень долго. Видимо какая-то сила задерживает его сколько может, потом она, эта сила не выдерживает натиска и даёт брешь. Всегда там, где такой бреши не ждали. В том её и подленькая сила ...
Рядом с прежней развалюхой Марии жил лысый и плюгавый сосед Фома. Звали его уничижительно –  Хомка. Пока Мария не преобразилась и не похорошела, он плевался на неё. А сейчас вот … он стал засматриваться и подбивать клинья. Но роли переменились и при встрече с ним Мария отвернувшись уже сама плевалась от его вида. Однако в жизни так повелось, что ничтожество обязательно хочет уничтожить более достойных.
Когда Иван увозил из двора порешённых солдат, Хомка что-то видел. Он решил, что солдат увозили в дымину пьяных. Но когда по деревне прошёл слух о убитых топором покойничках, он, хоть и не «совсем того», но всё решил в свою пользу и подумал о Марии: «Вот теперь ты у меня запляшешь»! – Своим топором он зарубил курицу, выпачкал его в кровь и припрятал.
Не откладывая в долгий ящик, когда Ивана не было дома он зашёл невидимкой во двор, подошёл к Марии сзади, когда она на ветру просеивала из решета зерно, и взял её за грудь. Возмущении Марии не было предела! Она схватила рядом лежащую палку и насколько раз огрела его по голове. На шум выскочил Казимир и, пока не разбираясь в чё дело, тоже, чтоб помочь матери бросил на него камень. Хомка отступил, выбежал за забор и крикнул, сжимая кулак –
– Вот вы у меня где! Я видел как вы покойничков вывозили. И топорик ваш у меня!.. В крови весь... – Сказал и поплёлся домой к своей жене.
Мария всё рассказала приехавшему Ивану. Тот рассмеялся. Топор то они аннулировали. Значит доказательств нет! Да и само действие другие односельчане из за гордости взяли на себя. Однако, проснувшись на следующий день, Иван решил, что лошадей, на всякий случай, нужно держать под седлом, и наведался в сельскую управу.
Мусько выслушал его и решил, что пока суд–да дело, Хомку, чтоб не распространял «ложных» сведений, нужно своей сельской властью посадить в холодную, а потом решить, что с ним делать … Он послал к нему трёх вооружённых дробовиками сельских уполномоченных. К сожалению они его не застали, он успел уехать в Умань. Топор, однако, баба его выдала. Он лежал на печке под тюфяком. Уполномоченные обследовали его и решили, что такой топоришко и доброго слова не стоит, не то что людей убивать им. Но решили забрать. Таким образом, хоть и ложную улику, но они обезвредили.
Потом Мусько предупредил Прыща, и другого желающего взять на себя «геройство» убийства немецких солдат, чтоб они на время хоть под юбку своим бабам залезли, но чтоб в деревне их не было. Прыщ, когда дело касалось «славы», готов был получить и деньги за ложное убийство, а когда почувствовал ответственность, то сразу захотел выйти из игры и сказал –
– Деньги я не отдам потому, что уже истратил, а на счёт  убийства … то нет … и он знает кто это сделал. И если прийдут немецкие жандармы, он первый выдаст душегуба, тем более его баба и его дочь уже имеют хороший опыт общаться с немцами.
У Мусько от такого поворота глаза полезли на лоб и он велел, на всякий случай, хоть Прыща заточить в холодную, чтоб много не болтал.
В это время, как то одновременно в сельскую управу зашёл Иван и Святой Отец. Священник посоветовал подозреваемых спрятать в церкви и на всякий случай выдать им дробовики, а с Богом он каким то боком договорится. Но оказалось подозреваемые были в основном молодые женщины без мужиков, у которых сожгли избы, и как держать ружьё они не знают. Зашло ещё два погорельца и началась дискуссия – что делать. Было несколько бестолковых советов, которые сводились к тому, чтоб – или бежать, или поставить на дороге заградительный отряд и не пускать. Стрелка весов показала на действие, чтоб спрятаться в церкви всем селом. Однако священник тут же привёл весомый аргумент, что церковь не гуттаперчевая – всех не поместит. Тогда слово взял Иван. И это было разумное слово. Он сказал.
– Не нужно ничего делать. Хомка, если и приведёт немецких мстителей, то он приведёт их к нему. Потому, что мерзавец Хомка приведет к нему, отомстить нашей Марии. У меня только две лошади. Я попрошу управу изыскать немедленно мне ещё одну лошадь для еще не совсем взрослого Казимира. Если жандармы появятся, то мы через огороды, через поля, а там лес и... ищи ветра в поле, или волка в лесу … Дальше будет видно. Может мы присоединимся к проезжему табору и поживём годика два на полнейшей свободе, как и полагается истинном цыгану пока немцы уйдут. А они уйдут! Уже искрит на горизонте … и даже гром местами слышно …
Аргумент Ивана показался всем как плот спасения перед кораблекрушением. У Прыща, что стоял в сторонке отлегло от сердца. Кажется убийство солдат от него отклеилось, и вновь при помощи жены и дочки можно будет заигрывать с «добрыми» людьми. Он уже собирался уйти, но голова управы моргнул кому следует, и Прыща скрутили и недоуменного отправили в холодную. Хоть кого, да туда, подумал голова.
После всех дискуссий Иван уехал на третьей оседланной лошади домой.
Пока было всё тихо. До вечера тихо. Ночь переспали – тихо. Председатель сельской управы, по совету священника, прислал во двор Ивана два уполномоченных исполнителя и трёх неравнодушных с дробовиками. Иван заколол кабанчика и во дворе вся эта орава исполняла свои служебные обязанности, тем более соседи подбросили не одну четверть самогона.
Только на третий день, когда во дворе Ивана почти съели восьмидесяти-килограммового несчастного поросёнка, Хомка притащил, по другому не скажешь, пять немецких солдат с унти-офицером. И трёх украинских жандармов. Топор окровавленный показать он не мог. Его баба сказала, что забрали власти. – Пока на этом и успокоились на счёт топора. Однако по соседству голодным немецким солдатам щекотали ноздри свиные шкварки. Они знали, что нужно приступать к своим прямым обязанностям и беспрепятственно зашли во двор Ивана. Местная само-управа с ружьями и повязками на рукавах, а на повязках что-то написано, поднялась и распростёрла руки. Кто-то из них уже подносил большие чарки самогона! Хоть украинские жандармы и силились направить немецких солдат на путь истинный, сделать обыск и, если что, арестовать Ивана, но те отмахнулись и ответили – «Ещё Солнце высоко – успеем»!
Через два часа уже верещал под ножом второй маленький сорока килограммовый поросёнок. Украинская жандармерия, раз такое дело – тоже смирилась. К заходу солнца все обнимались. Казалось, что немцы знают украинский, а украинцы знают немецкий. Все, перебивая друг друга говорили на своём и, как не странно, все всё понимали. А солдат – он везде солдат!  Глубоко к ночи, в клуне ,на душистой соломе, кому когда приспичило, тот тогда и захрапел ... Общего отбоя не было!
Проснулись утром ... кое кто в глубоком недоумении. Особенно украинская жандармерия. Но голова трещала и требовала капитального ремонта и глубокой смазки. А во дворе уже пылал костёр, в стеклянных двух четвертях седовато покоилась смазка, и ароматно, с жаренным луком потрескивало самое универсальное лекарство – украинские шкварки!
После, когда исполнители закона превратились в дорогих гостей, пообедали, поужинали и позавтракали, по законам элементарного гостеприимства стали друг с другом обниматься и брататься, подошёл в полном недоумении доносчик Хомка. Он так и обомлел с выпуклыми глазами. Что деется?!
Начальник жандармов дал команду и Хомке скрутили руки. Теперь он поедет в Умань давать показания за ложный донос, и держать ответ за отвлечение так необходимого в Умани взвода немецких солдат.
Прошла неделя. Хомка приехал из Умани весь побитый и притихший, но затаивший зло на Иана, и кажется на весь мир. Прыща продержали два дня без еды и воды в холодной, выпустили всего в слезах. И он готов был вновь взять на себя убийство, но на сей раз нужно будет давать объяснение в немецкой жандармерии – и он отказался.
Через небольшое время на Украине менялась власть. Уходил Скоропадский и приходил Петлюра. Никому не было никакого дела до погибших трёх немецких солдат … их погибает вон сколько!
Как дальше продолжала жить деревня и ушёл ли Иван с Марией и Казимиром в табор, я не проследил.
Если кто-то знает лучше меня – расскажите.