Публикация на портале Золотое руно 26 мая 2026

Жизнь – не долг, а приключение…

***               

Жизнь – не долг, а приключение,               
не экзамен, а подарок.
От неё идёт свечение,
пусть остался лишь огарок.

Что грядущее готовит нам?
Полно, после наревёмся.
Мы найдём судьбе антонимы
и сквозь тернии прорвёмся.

Мы найдём ей вариантики,
не закончив на фините,
и завяжем вновь на бантики
все разорванные нити.

***

Эта истина очень проста.
Если некому вымолвить: «здравствуй»,
одиночество — не пустота,
одиночество — это пространство.

Отступают шторма, маета,
уж в стакане воды не бушуя.
Не безлюдье и не немота,
одиночество — это бесшумье.

Можно жить всё равно что вдвоём,
охраняя от ветра огарок.
Не изъятие и не отъём,
одиночество — это подарок.

***

Я сохраняла личное пространство
ценой любви, привязанности, братства,
ценой родства, заботы и уюта,
всем тем, о чём теперь тоскую люто.

Пески пустынь, безжизненные степи…
О где вы, те оборванные цепи,
те безвозвратно убранные трапы,
принёсшие разлуки и утраты…

Пространство укреплялось, матерело,
но в холода ничем не обогрело,
и я в нём расковыривала щели
для строчек, замурованных в пещере.

Легко я отдала бы то пространство
за тех, кому сказать хотелось «здравствуй»,
кому на плечи положила б руки,
но я в пространстве замкнута как в круге,

сжимающим шагреневою кожей
за право оставаться непохожей,
мир делая до боли герметичным
за право оставаться только личным.

***

Кто-то скажет: вот сморозила!
Где ж такое можно видеть?
Называлось это озеро
«Я так рада тебя видеть».

Я во сне автобус видела…
Шёл он, шёл, битком набитый, –
все, кого когда обидела,
каждый со своей обидой.

Я всё спрашивала, спрашивала:
вы куда меня везёте?
От чего-то очень страшного
вы хоть там меня спасёте?

Я могла кричать до осипи:
«Это ты ведь?» «Это вы ведь?...»
Все тут ехали на озеро
«Я так рада тебя видеть».

Это странное название
так о многом говорило...
И топила в нём как в ванне я
всё, что в жизни натворила.

Это озеро глубокое
всё смывало, очищало,
освящало всё убогое
и прощало, и прощало…

Я проснулась, словно оземь я
вдруг ударилась о небыль.
А в окно как будто озеро
на меня смотрело небо…

Где-то ждал меня по-прежнему
переполненный автобус.
Слово «вместе» – вдруг забрезжило –
по-бразильски значит «тодус».

Мне б дожить ещё до осени,
написать всё о Давиде,
искупаться в этом озере:
«Я так рада тебя видеть...»

***

Сходить за хлебушком бы так,
чтоб что-то новое случилось,
преобразив судьбы пятак
в бесценную Господню милость.

Сходить за хлебушком в «Магнит»
и вдруг свернуть на полдороге
туда, куда душа манит,
где встретит кто-то на пороге.

Сходить за хлебушком, забив
на всё, что съесть потом с ним можем,
взамен подарков накупив
и раздавая их прохожим.

Сходить за хлебушком с утра,
а возвратиться уж не тою,
а той, которой жизнь сестра,
которой я сейчас не стою.

***

Луговая, Лесная, Цветочная,
а меж них затесался мой дом.
Здесь живу – не скажу сколько точно я,
уж сама вспоминаю с трудом.

Поэтичны, как в песне, названия.
Там когда-то в далёкие дни
назначала тебе я свидания,
нам те улицы были сродни.

Ни луга, ни леса, ни соцветия
в них конечно, уж не отыскать,
но имён этих звуки столетия
будут слух наш, казалось, ласкать.

Луговая, Лесная, Цветочная,
где сугробы, а летом – ручьи…
О строка моя высокоточная,
с этой музыкой нас обручи.

Здесь втроём мы бродили с собакою,
я из нас уцелела одна.
На балконе бумагу маракаю.
Луговая отсюда видна.

Там домишки теснятся, сутулятся,
возле них палисадник резной…
Как идёт мне Цветочная улица.
А весной я пройдусь по Лесной.

***

Каждый день по небольшому,
даже малому шажку,
каждый день бы по живому
и хорошему стишку.

Каждый день бы по родному
взгляду доброму, словцу,
по шажку к родному дому
и к любимому лицу.

Утром рано – будто к храму –
по траве и по снежку...
Зашиваются все раны
тонкой нитью, по стежку.

***

При виде упавшей звезды
загадывали желанья...
А нынче летят с высоты
paкeты и дpoны на зданья.

Желания тех, кто их шлёт,
как видно, важнее для Бога,
коль благословляет полёт
его равнодушное око.

А если – навеки зима,
и мир будет – словно и не был?!
О, как беззащитны дома
и лица, глядящие в небо…

***

Набраться весны про запас –
пусть даже она лишь в зачатке.
Носить её словно запал
в подкорке, в клетчатке, в сетчатке…

Мы думали: вечен запас
вселенской любви подноготной.
Но выдал нас Бог и не спас,
и мы от надежды свободны.

Рутиной становится ад,
как арка двора – преисподней,
ведь если нельзя под и над –
то надо вживаться в сегодня.

Ведь жизнь продолжается, да.
Трава прорастает сквозь плиты.
А лица, что гложет беда –
дождём, не слезами залиты.

И каски из нынешних лет –
всего лишь эпохи гримаски.
На душах бронежилет
привычен, как некогда маски.

Дурдом стал понятен как дом,
тюрьма как своя для сограждан.
Путём всё, своим чередом...
Вот это-то, это и страшно.

***

Раньше маняща была, неясна,
вся – обещанье…
Ну а теперь это просто весна,
время прощанья.

Дерево. Выбито кем-то ножом:
некто здесь не был.
С этой земли как лечебный боржом
выпито небо.

Воздух хватающие уста…
Где же ты, некто?
И торричеллиева пустота
людных проспектов.

Перед собою я нечестна,
ложь во спасенье…
Что же мне делать с тобою, весна,
с песней весенней?

Горло немыслимо перековать
с крика и плача
на эту музыку, чтоб ликовать,
переинача,

перелицуя жизнь как пальто,
лик – наизнанку.
Маска, я знаю тебя, ты никто,
некто, обманка…

***

Я пытаюсь сберечь всё как было тогда,
укрепляю фундаменты стен,
но в пробоины вновь подступает вода,
превращая их в тень или тлен.

Разрушается стержень, основа, костяк,
размываются лиц миражи,
и врывается в окна вселенский сквозняк,
задувая лампаду души.

Расползается скатерть и коврики врут,
превращаясь в ковёр-самолёт.
Всё, что было незыблемым – всё отберут,
отправляя в смертельный полёт.

Мне насмешка мерещится в слове «уют»,
«знаешь, где он?» – Ахматовой хмык.
Раздвигаются стены и волны встают,
унося с собой всех горемык.

А с подводной нам лодки куда убежать,
жизнь — водой из зажатой горсти.
Ничего не сберечь и не удержать,
ничего не спасти, не спасти.

***

Этот рассеянный серенький свет
яркого солнца милее.
Рано ещё наводить марафет
сонной безлюдной аллее.

Я прохожу среди луж дождевых,
стаек нахохленных птичьих –
этих картинок простых и живых,
сердцем пытаясь постичь их.

Не прихорашивайся, земля.
Будь лишь самою собою.
Ты для меня всё равно что семья,
я тебя помню любою.

Ветер взлохматит мне чёлку, шутя,
мокрых дробинок стаккато...
Только бы с неба лишь струи дождя,
только лишь грома раскаты.

***

Идти от Стрелки до Торгового,
когда с погодой повезёт,
и думать, что сегодня нового
мне город мой преподнесёт.

Люблю его обман оптический
с осадками небесных манн,
уход от грязи политической
в деревья, дождик и туман.

В прохожих лица отстранённые,
в сугробы или зеленя,
в картинки, Богом сотворённые,
в жизнь, что проходит без меня.

Мой сквер с древесными отростками
покуда вырублен не весь,
и я иду себе, неброская,
ещё наполовину здесь.

Иду и ни о чём не думаю,
купаясь в рифмах и слогах,
и на небе ищу звезду мою,
что днём не видно в облаках.

***

Никакого льда и снега,
ветра свищащих бичей,
только небо, только нега
тёплых солнечных лучей.

И уже как будто летом
на песочных берегах,
я лежу под лёгким пледом
с толстой книжкою в руках.

Как прекрасно на балконе,
где там горе и беда?
Я не скоро двину кони,
может, даже никогда.

Только б воздух щёки нежил,
птах над деревом кружил...
Тот, кто на балконе не жил –
тот считай что и не жил.

Сердцу девы нет закона,
не во сне, не наяву
я на лодочке балкона
тихо по небу плыву.

Ты меня избаловал любовью…

***               
Ты меня избаловал любовью,
я теперь иначе не могу.
Жизнь готовит кулаки нам к бою,
я машу рукой на берегу.

Ты меня изнежил теплотою,
в ледяное царство отпустив.
Но и под могильною плитою
мне звучит единственный мотив.

Я в любви сластёна и гурманка,
и души никак не утолю,
но в приманке не прельстит обманка –
лишь на настоящее клюю.

Знаю я, что не вернуть былого,
но мне сладко даже – что горчит.
Ялюблю — в одно пишу я слово,
ялюблю — послушай, как звучит.

***

Словно снова лежу, дыша ему
в ухо, гладя щекой виски…
Всё так прочно, ненарушаемо,
крепче радости и тоски.

Видеть, как во сне улыбаешься,
в пледа ласковых пеленах,
как в любови моей купаешься,
словно в Леты льняных волнах.

Где же ты теперь, как же ты теперь,
без тепла моего во тьме?
Я сумела бы это вытерпеть,
если б знать, что прильну к тебе.

Если б знать, что когда-то встретимся,
что однажды подашь мне знак.
А пока друг о друге бредим всё,
в нескончаемых видим снах…

***

Сойди с портрета хоть на миг –
и попадёшь в мои объятья,
в круг наших слов, цветов и книг,
пока не действует заклятье.

Пусть только слово или взгляд,
или на миг к груди прижаться…
Но тот, кем ты навеки взят,
нам не даёт такого шанса.

А для меня ты всё живой,
твоя душа мне всё бездонней.
Мобильник твой и зонтик твой
хранят тепло твоих ладоней.

Я с ними не разлей вода –
ничто не портится, не бьётся,
и верю, что тебе туда
моя любовь передаётся.

***

Мы встретимся на мольберте               
в одной из картин Творца
в шесть вечера после смерти,
придя в этот мир с торца.

Когда нас уже не будет –
в созвездиях грозовых
картина эта разбудит
всех спящих и неживых.

Там наши пути-дороги
сплетутся в один конец.
К любви небеса нестроги
без штампов и без колец.

Мы жили не по лекалу,
сверх времени и эпох,
не мудрствуя лукаво,
как на душу ляжет Бог.

И всё на картину ляжет
мазками его кистей –
не просто пейзаж, муляжик,
а жизнь сама до костей.

И все мы тут между делом
не просто себе живём –
ложимся душой и телом
на то полотно живьём.

Проступит ли там мученье,
Малевич ли, Мунка «Крик»
или «Весна» Боттичелли,
Роден, Ренуар и Григ…

***

Ты вырвал меня с корнем
и шрам как ножевой.
Ты вырвал меня с горем
и с радостью живой.

Из прежней тёплой жизни,
из прочного дупла,
и нету ненавистней
холодного угла.

Я за тобой как хвостик
летела сквозь метель.
Ведь я к тебе не в гости,
а в общую постель.

Оборванная лямка,
отрезанная я.
Осталась только ямка,
где жизнь была моя.

***

Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.
                Н. Заболоцкий

Словно вынут из глаза осколок стекла, –
что случилось со зреньем, сама не пойму.
Мне подобье улыбки твоей и тепла
проступает сквозь изморозь, пасмурь и тьму.

То не солнечный зайчик скользнул по щеке,
то не ветка задела меня за плечо,
или радость при встрече в дворовом щенке –
всё в груди отзывается так горячо.

Вы не слышите, как зазвенит бубенец,
вы не видите, словно бельмо на глазу,
как встаёт из тумана Ещё Не Конец,
как подобье твоё мне мелькает в лесу.

Я прочла когда про можжевеловый куст –
отступили на миг нелюбви и бои.
Я тогда поняла, мир не может быть пуст,
лопухи, воробьи – все подобья твои.

Я ношу эту радость в себе втихаря,
и когда в нашем сквере сижу на скамье –
облака расступаются, щёлку даря,
и подобье твоё улыбается мне.

***

Я съела яблоко в раю,
оно отравленное было,
и вот с тех пор как будто сплю
и вижу сон, как я любила.

Живые по могилам спят,
а мёртвые проходят мимо,
над строчкой тонкою тупят
и множатся неутомимо.

А я учу души ликбез,
пишу судьбы кардиограмму.
Пришли мне молнию с небес
на строк скупые телеграммы.

Пуста, темна моя нора,
но есть подпитка и подсветка:
синицы теньканье с утра,
листву роняющая ветка.

И в опустевшее гнездо,
в своё надземное подполье
несу я каждый смех и вздох,
улыбки, смешанные с болью.

А после, переплавив в стих
в своей сердечной мясорубке,
его читаю для своих,
оставив на сердце зарубки.

И кажется, что я в раю,
и что тебя там догоняю,
когда я с небом говорю
и с вечностью чаи гоняю.

***

«Если нет тебя – то нет меня», –
медвежонок ёжику ответил.
Я сказала б, фразу изменя:
«Если есть я – есть и ты на свете».

Ты во мне не умер, не убит.
Как ручью мне течь к тебе веками,
что по капле камень твой долбит,
подмывая и лежачий камень.

Я ручей из ласковых речей,
что течёт сквозь годы и преграды.
Ничего нет слаще и горчей
этой нескончаемой отрады.

***

Вспоминаю мелочи, мимолётности,
обрастаю этим как снежный ком,
всем, уже не имеющим срока годности,
по тебе тоскующим испокон.

Всем, что было милого и нелепого,
облепляющим тело как две руки,
вспоминаю даже то, чего не было,
но что помнить по сердцу и с руки.

Наполняюсь этим до неустанности,
чем уже не могу быть с тобою я,
всем, уже не имеющим срока давности
и не знающим смерти и забытья.