Признался мужикам, что я...

Я вчера не стерпел и в закопчённом боксе,
Где солярой и маслом пропитан весь пол,
Где водилы «КамАЗов» решают с железом вопросы,
О поэзии вдруг начал свой разговор.

«Мужики, — говорю, — я ведь, в общем-то, лирик.
И стихи я строчу по ночам, идиот».
Тишина. Только где-то в углу тихо звякнул напильник,
Токарь выдохнул мрачно: — Ну, жеваный крот...

«Ну, бывает. Пройдёт. Это с нервов, наверно.
Ты лечись. От работы, конечно, устал.
Вон у Васи похожее было примерно.
После рейса в Надым как убитый он спал.

А врачи чё сказали? Обратился бы сразу.
Прописали бы мазь, или там, анальгин.
Не позорься ты с этой словесной заразой,
Как бы в дурку не сдали, ты это, остынь».

И стою я, зажав в кулаке монтировку,
Сам не плотник, не слесарь — поэт и изгой.
И душа, как натянутый трос, на швартовку
Просит рифмы, и сам я не свой...

Ты завязывай, слышишь, с тоскою бумажной.
А не то ведь, ей-богу, поселим в дурдом.
И готовься на зимник. Там груз очень важный.
После рейса закурим, нальём и споём.

Да не бзди! Ты мужик вроде прочный.
Подготовь там движок, и всё будет путём.
А поэзия... Ты ж не сам, не нарочно?
Значит, просто душа шевелится нутром.

Я киваю. Я свой. Я в замасленной робе.
Только сердце, как двигатель дико стучит,
Гонит кровь, выдает перебои,
И поэту, выходит, нужны не врачи,

А собратья по цеху — такие же волки,
Что скучают по рифме в бетонной пыли.
Доктора не помогут. Тут, братцы, без толку.
Это, видимо, хроника. Хоть лечи, не лечи.