Первородное желание

[Intro]

Странно…

человека рождают с желаниями,

а потом всю жизнь учат
их стыдиться.

[Verse One]

Нас приводят в мир
с голодом,
любопытством,
жаждой прикосновений,
мечтами,
которые шумят внутри,
как кровь в висках подростка.

Но позже появляются люди,
объясняющие,
что почти всё человеческое —
подозрительно.

Артур Шопенгауэр
считал желание источником страдания,
но даже он
не превращал жизнь
в судебный протокол.

Нас учили:
не желай слишком многого,
не люби слишком громко,
не смотри слишком жадно на мир,
не слушай собственное тело,
не доверяй внутреннему голосу,
если он не совпадает
с утверждённой версией добродетели.

И чем живее был человек —
тем подозрительнее он казался системе.

[Pre-Chorus]

Странная конструкция:

создать человека из страстей,

а после объявить страсть
почти преступлением.

[Chorus]

Они называли это “спасением”,
но слишком часто
это напоминало отказ от себя.

Словно жизнь —
лишь экзамен на покорность,
где любое настоящее желание
уже заранее считается виной.

И пока людей учили бояться искушения —
те, кто читал проповеди,
редко жили в лишениях.

[Verse Two]

Потерянный рай
сделал странную вещь с культурой:
после него образ Сатаны
стал похож не только на чудовище,
но и на фигуру бунта.

И чем больше я читал историю,
тем сильнее замечал:
ярлык “одержимого”
слишком часто получали те,
кто просто отказывался подчиняться.

Уильям Блейк
однажды заметил,
что Милтон бессознательно
оказался на стороне дьявола.

Наверное потому,
что литература чувствует:
абсолютная власть
почти всегда пугает сильнее мятежа.

Я открывал священные тексты
и видел вОйны,
казни,
города,
смытые вместе с детьми,
и всё это —
во имя высшего порядка.

А потом слышал,
как зло объясняют
исключительно искушением.

И вопрос оставался висеть в воздухе:

почему человек
так любит перекладывать собственную жестокость
на мистические фигуры?

[Bridge]

Может быть…

самый древний способ
избежать ответственности —

сказать,
что тебя кто-то соблазнил.

[Final Chorus]

Мы приходим сюда
слишком ненадолго,
чтобы прожить чужую версию жизни.

И если человеку даны
мечты,
страсть,
любовь,
ярость,
любопытство —

может быть,
они были нужны
не для вечного подавления.

А для того,
чтобы действительно жить.

И самое страшное лицемерие —
когда те,
кто запрещают желание другим,
сами никогда
не отказывались от собственных.

[Outro]

Возможно…

человек стал бы добрее,

если бы его меньше учили
ненавидеть самого себя.