Иудейское и Христианское понимание Мессии

Мессия ожидаемый и Мессия пришедший.

Православный взгляд на трагедию и тайну двух Заветов.

В сердцевине драматического разлома между Церковью и синагогой лежит один-единственный вопрос, не разрешенный доныне: Кто есть Мессия? Для православного сознания ответ на него — не плод отвлеченного сравнительного религиоведения, но исповедание веры, оплаченное кровью мучеников и выверенное святоотеческой мыслью. Мы не можем рассуждать о помазаннике Божием как сторонние наблюдатели: истина о Мессии — это истина о Христе, а значит, истина о нашем спасении.

Ветхозаветное откровение пронизано предчувствием Грядущего. Вся ткань Закона и Пророков, по слову апостола, есть «детоводитель ко Христу» (Гал. 3:24). Но то, что для Церкви стало ослепительным светом Фаворского преображения, для большей части ветхого Израиля осталось нераспознанной тенью. Как заметил священномученик Иустин Философ в беседе с Трифоном иудеем: «Вы, иудеи, ждете Мессию как великого царя и пророка, человека от человеков, а мы познали в Нем Бога, воплотившегося ради спасения рода человеческого». В этом напряжении между ожиданием и отвержением протекает вся история взаимоотношений двух религиозных миров.

Машиах иудаизма: царь земной

Современный иудаизм, наследник фарисейской традиции, сформировавшейся после разрушения Второго Храма, продолжает чаять прихода Машиаха — помазанника из рода Давида. В его образе слились политические надежды на восстановление национальной независимости, строительство Третьего Храма и наступление эры всеобщего мира. Это будет, говорят иудеи, великий праведник, учитель и вождь, но ни в коем случае не Богочеловек; сама мысль о воплощении Творца представляется кощунственным покушением на строгий монотеизм.

Любопытно, что внутри самого иудаизма нет догматического единства в мессианском вопросе. Ортодоксы ожидают конкретную историческую личность, реформисты склонны толковать мессианство как метафору общественного прогресса, каббалисты погружаются в мистические спекуляции о космическом исправлении мира (тиккун олам), а светские евреи и вовсе сводят мессианскую идею к гуманистической утопии. Но при всей пестроте этих толкований их объединяет одно — категорическое неприятие Того, Кто уже пришел, пострадал и воскрес.

Святитель Иоанн Златоуст с дерзновением обличал это упорство: «Иудеи говорят, что Христос еще не пришел. Но как же Он не пришел, если пророчество Иакова о скудости князей от Иуды давно исполнилось? Если Данииловы седмины истекли? Ожидание иудеев безнадежно, ибо время, предсказанное пророками, кончилось». Действительно, православное богословие истории утверждает: сроки, указанные пророком Даниилом, завершились к моменту выхода Христа на проповедь, и с тех пор мир живет не в предощущении первого пришествия, а в трепетном ожидании второго.

Христос Церкви: Бог во плоти

Христианское исповедание радикально превосходит самые смелые иудейские чаяния. Иисус из Назарета для нас не просто потомок Давида, не просто пророк или чудотворец, но Сам Предвечный Сын Божий, Второе Лицо Пресвятой Троицы, принявшее человеческую природу неслитно, нераздельно, неразлучно и неизменно. Его мессианство — не политическая программа, а онтологическое обновление падшего естества, исцеление смертной язвы греха, расторжение адовых уз.

Голгофа, ставшая для иудеев соблазном, а для эллинов безумием (1 Кор. 1:23), в православном богословии предстает как жертвенная кульминация Божественного домостроительства. Агнец Божий добровольно восходит на Крест, чтобы Своей смертью попрать смерть. В этом — сердцевина мессианской тайны: Мессия пришел не для того, чтобы воцариться на престоле Давидовом в Иерусалиме земном, но чтобы отверзть врата Небесного Царства для всех верующих. Как ликует Церковь в пасхальном слове Златоуста: «Никтоже да убоится смерти, свободи бо нас Спасова смерть!»

Писание о Христе: голос пророков

Для православного экзегета Ветхий Завет есть не собрание древних текстов, но богодухновенное свидетельство о Христе. Вся пророческая письменность дышит ожиданием Мессии, и святые отцы слышали это дыхание яснее, чем кто-либо. Их толкования — не частные богословские мнения, а выражение соборного разума Церкви.

Прочтем пророка Исаию: «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис. 7:14). В этом стихе Церковь всегда видела прямое указание на сверхъестественное рождение Христа от Пречистой Девы Марии. Святитель Василий Великий вопрошает: «Если бы речь шла о простом рождении от молодой женщины, то в чем состояло бы знамение? Всякая женщина рождает — это закон природы. Но здесь дается знамение, превосходящее естество». Или возьмем 53-ю главу того же пророка — картину страждущего Отрока Господня, который «изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши». Иудейские толкователи пытаются приложить эти слова к собирательному образу народа Израиля, но такое толкование разбивается о простой вопрос: когда и каким образом народ Израиля пострадал добровольно и искупительно за грехи всего мира? Очевидно, что речь идет о Личности, а не о нации.

С какой точностью описаны пророком Захарией вход Царя кроткого в Иерусалим на осле (Зах. 9:9), пророком Михеем — место рождения Мессии в Вифлееме (Мих. 5:2), а псалмопевцем Давидом — страшные детали крестных мук: «Пронзили руки мои и ноги мои… делят ризы мои между собою и об одежде моей мечут жребий» (Пс. 21:17-19). Вся эта мозаика прообразов, словно драгоценный камень, засверкала гранями в евангельских событиях.

Горький плод неверия: исправления масоретов

Почему же иудеи, хранители пророческих книг, не узнали в Иисусе обетованного Мессию? Помимо духовной слепоты, о которой говорил Спаситель (Ин. 9:39), существуют и текстологические свидетельства сознательного противодействия. В первые века по Рождестве Христовом иудейские книжники (масореты) предприняли масштабную ревизию священного текста, дабы вытравить из него ясные мессианские свидетельства, ставшие неотразимым оружием христианской проповеди. Речь шла не о безобидной филологической работе, а о вероучительной цензуре.

Там, где Септуагинта — богодухновенный перевод семидесяти толковников, признанный Церковью, — ясно возвещает о Деве (парфенос), масореты ставят «альма» (молодая женщина), стирая намек на чудо. Там, где Давид пророчески вопиет о пронзенных руках и ногах, в масоретском изводе появляется бессмысленное «как лев». В пророчестве Захарии «воззрят на Того, Которого пронзили» заменено на «воззрят на Меня», чтобы разорвать связь между образом страдающего Мессии и Личностью Господа. В псалме 15 обетование не оставить душу во аде и не дать святому увидеть тление низводится до простого упоминания «ямы», лишаясь пасхального эсхатологического измерения.

Священномученик Иустин в «Диалоге с Трифоном» прямо обличает эти манипуляции: «Вы, иудеи, извратили смысл Писаний, выбросив из них многие места, ясно показывающие, что Распятый есть Христос Божий». Православная Церковь, напротив, с доверием принимает Септуагинту как текст промыслительный и богодухновенный, подготовивший эллинистический мир к принятию Слова воплощенного.

История, текущая от Голгофы

Разное понимание мессии стало не только богословским водоразделом, но и мощным историческим фактором. Отказ признать Иисуса Христом повлек за собой трагическую череду лжемессий в иудейской среде — наиболее известный из них, Симон Бар-Кохба, поднял антиримское восстание (132–135 гг.), после подавления которого Иерусалим был окончательно разрушен, а еврейский народ рассеян. Ожидание земного царя-освободителя раз за разом оборачивалось национальными катастрофами, и, как прозорливо замечали святые отцы, это не случайное совпадение, а промыслительное свидетельство того, что единственный истинный Мессия уже пришел.

В наши дни это ожидание продолжает оказывать влияние на политику, особенно в контексте государства Израиль. Некоторые ортодоксальные круги рассматривают современное израильское государство как «начало избавления» и ждут скорого восстановления Храма. Православное же сознание смотрит на это с духовным трезвением, памятуя слова апостола Павла о том, что день Господень не наступит до тех пор, пока не откроется «человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Фес. 2:3-4). Святоотеческое предание единодушно видит в этом грядущем лжемессии антихриста, которого иудеи примут за своего долгожданного Машиаха, и эта эсхатологическая перспектива придает вопросу о мессианстве мрачную серьезность.

Свет будущего века

Однако православная эсхатология не знает безысходной мрачности. За тьмой антихристова царства воссияет немеркнущий свет Второго пришествия Христова. Перед этим великим днем, по слову того же апостола, «весь Израиль спасется» (Рим. 11:26) — произойдет таинственное и массовое обращение иудеев ко Христу, которое станет завершающим аккордом домостроительства спасения. Не наша задача — предвосхищать сроки или механизмы этого события, но наша обязанность — хранить истину о Мессии неповрежденной и свидетельствовать о ней своей жизнью.

Церковь не призвана к дешевому компромиссу в межрелигиозном диалоге, размывающему границы между Христом и «еще не пришедшим машиахом». Наша миссия — быть столпом и утверждением истины (1 Тим. 3:15), сияя тем же светом, который воссиял две тысячи лет назад в Вифлееме, на Фаворе и из пустого Живоносного Гроба.

Мессия ожидаемый и Мессия пришедший — в конечном счете, один и тот же Господь Иисус Христос. Для ветхого Израиля Он — камень преткновения, для нас же, верующих, — камень краеугольный, на котором созиждется Церковь, и врата адовы не одолеют ее. В этом исповедании — не только богословская формула, но и живое дыхание вечности, входящее в наши сердца словами Литургии: «Единый Святый, Единый Господь Иисус Христос, во славу Бога Отца. Аминь».