Роддом

Белёсый куб, уставший, монолитный,
На перекрёстке северных ветров.
Он вписан в план стандартный, типолитный,
В суровую симфонию дворов.
Здесь штукатурка сыплется откосом,
И на торце коричневый подтёк,
Как будто век ответил злым вопросом
На всё, что он сберёг и не сберёг.

Он стар, он помнит «скорые» с сиреной,
Ревущие сквозь темень и пургу.
Он помнит лица, сжатые, как клеммы,
И мужа, что курил на берегу
Асфальтового серого залива,
Считая этажи карандашом,
И ждал тревожно, нервно, сиротливо,
Того, что было где-то за окном.

А за окном свой мир, своя планета,
Где каждый шорох гулок и высок.
Стерильный воздух, кафельная лета,
Где каждый выдох времени песок.
Четвёртый этаж, предродовая палата.
Немыслимый, густой девятый вал.
Здесь бытия безжалостная плата,
Здесь крик, который Бога призывал.

Здесь нет имён, а только есть фамилий,
Историй, сжатых в тонкий переплёт.
Здесь плоть своя, устав от всех усилий,
Готовит новой жизни первый взлёт.
Сжимаются холодные перила,
И стон летит под лампы в потолок,
И женщина, что верила, любила,
Вдруг входит в свой решающий пролог.

И слышит здание безмолвный соглядатай,
Как бьются два отчаянных нутра.
Одно за выход, яростный, крылатый,
Другое как последняя гора,
Что отпускает путника с вершины,
Чтоб он шагнул в пронзительный рассвет.
Здесь таинство, здесь сходятся мужчины
И женщины, чтоб выпустить на свет,
Свой главный смысл.

Здесь стены всё впитали:
И горечь ту, которой нет конца,
Когда молчат, счастье, что в финале
Похоже на уставшее с лица
Дитя, и мать, что смотрит отрешённо
На этот тёплый, дышащий комок...
Здесь плачут в телефон, почти лишённо,
Всех слов, когда осилен был рывок.
«У нас... родился... да, четыре триста...»
И в трубке плач, и хохот, и сумбур.
Здесь радость первобытна, первочиста,
Сильнее всех законов и культур.

Вот лифт ползёт, скрипучий, как телега.
Вот нянечка везёт тугой «кулёк».
Внизу, под снегом или зноем века,
Стоит отец, от счастья одичалый,
И смотрит вверх, на окна-зеркала,
Где жизнь его, начавшись здесь, с причала,
В огромное плаванье ушла.

Идут года, меняются эпохи.
Всё так же мчат машины по шоссе.
Всё те же в окнах вздохи, те же охи,
Всё тот же крик, понятный сразу всем.
Тот первый крик, который всё меняет,
Которым отмечается черта.
Его рассветный воздух наполняет,
В нём жизни первозданной чистота.

Пусть трещины пойдут по серым стенам,
Пусть обветшает старый козырёк,
Здесь будет вечно главным, неизменным,
Тот самый тёплый, дышащий комок.
И сколько б бурь над миром ни кружило,
Какие б беды нас ни ждали впредь,
Пока есть место, где рожденье сила,
Планете этой будет чем гореть.

Стоит безмолвно здание роддома.
В нём плач и шёпот, вечности прибой.
И в каждом крике что-то из Эдема,
И в каждом целый мир, ещё слепой.
И этот куб, уставший, монолитный,
На перекрёстке северных ветров,
Хранит секрет простой и деловитый:
Так начинается любовь...