Когда работа завершена

КОГДА РАБОТА ЗАВЕРШЕНА
Дина Фумарол

Могу сказать вам: иные вещи исчезают

без лишних церемоний — город может утратить имя,

но сохранить почтовое отделение; или сохранить имя,



но потерять всё остальное. На карте всё ещё отмечена точка,

где всё начиналось, но работа давно закончена;

дорога заросла дицентрой и ольхой.



Туда можно дойти пешком. Гравий хрустит

под фантомное жужжание бензопил, а туман

лижет исчерченный склон, словно старый долг.



Каждый пень — словно надгробие,

в каждом кольце — целая биография. Вам чудится

в тумане некий силуэт: мечущийся лось, рысь



или же образ той работы, что некогда

поддерживала эту долину. Каждая дорога здесь

ведёт к другой дороге, которая обрывается



у запертых ворот, у размыва,

у вида, где нет ничего, кроме облаков.

Смирение обитает где-то там, за этой чертой.



Говорят, лес умеет исцеляться — иные утверждают,

что быстрее, чем сердце: ракитник,

чертополох, тонкая серая струйка талых вод,



питающая реку зимой.

Если и есть в этом святость, то она — в тлении,

в неспешном, ледниковом возвращении того, что было отнято.



Однажды мне приснилось, что лососи заговорили

на языке, который я почти понимала —

языке утраты, но также и возвращения.



Они плыли вверх по течению

сквозь вырубки и водопропускные трубы; их тела сияли

ярко, словно оголенные провода. Я проснулась с мыслью:



быть может, и земля видит сны о нас,

и вздрагивает, пробуждаясь, всякий раз, когда мы

оставляем на её рёбрах очередной шрам.



Причалы ржавеют и гниют у реки;

бумажная фабрика выдыхает белый дым,

словно призрак, репетирующий свой последний выход.



На побережье — выдувное стекло, запах рыбы

и солёный ветер; крики чаек,

требующих всё, что мы бросаем.



Иногда я прихожу туда просто, чтобы увидеть,

где дорога обрывается у мола,

где земля признаёт своё поражение. Или победу.



Никакого откровения — лишь тусклая

мысль о том, что всё движется

к воде, а затем — в неё.



Я всё ещё где-то в глубине суши,

стою под дождём — или под угрозой дождя —

и наблюдаю, как папоротник пробивается сквозь асфальт.

Небо — как всегда — нерешительно:

серое, то раскрывается, то смыкается —

вялый рот прощения, извинения.

Когда работа завершена
Дина Фумарол

Могу сказать вам: иные вещи исчезают

без лишних церемоний — город может утратить имя,

но сохранить почтовое отделение; или сохранить имя,



но потерять всё остальное. На карте всё ещё отмечена точка,

где всё начиналось, но работа давно закончена;

дорога заросла дицентрой и ольхой.



Туда можно дойти пешком. Гравий хрустит

под фантомное жужжание бензопил, а туман

лижет исчерченный склон, словно старый долг.



Каждый пень — словно надгробие,

в каждом кольце — целая биография. Вам чудится

в тумане некий силуэт: мечущийся лось, рысь



или же образ той работы, что некогда

поддерживала эту долину. Каждая дорога здесь

ведёт к другой дороге, которая обрывается



у запертых ворот, у размыва,

у вида, где нет ничего, кроме облаков.

Смирение обитает где-то там, за этой чертой.



Говорят, лес умеет исцеляться — иные утверждают,

что быстрее, чем сердце: ракитник,

чертополох, тонкая серая струйка талых вод,



питающая реку зимой.

Если и есть в этом святость, то она — в тлении,

в неспешном, ледниковом возвращении того, что было отнято.



Однажды мне приснилось, что лососи заговорили

на языке, который я почти понимала —

языке утраты, но также и возвращения.



Они плыли вверх по течению

сквозь вырубки и водопропускные трубы; их тела сияли

ярко, словно оголенные провода. Я проснулась с мыслью:



быть может, и земля видит сны о нас,

и вздрагивает, пробуждаясь, всякий раз, когда мы

оставляем на её рёбрах очередной шрам.



Причалы ржавеют и гниют у реки;

бумажная фабрика выдыхает белый дым,

словно призрак, репетирующий свой последний выход.



На побережье — выдувное стекло, запах рыбы

и солёный ветер; крики чаек,

требующих всё, что мы бросаем.



Иногда я прихожу туда просто, чтобы увидеть,

где дорога обрывается у мола,

где земля признаёт своё поражение. Или победу.



Никакого откровения — лишь тусклая

мысль о том, что всё движется

к воде, а затем — в неё.



Я всё ещё где-то в глубине суши,

стою под дождём — или под угрозой дождя —

и наблюдаю, как папоротник пробивается сквозь асфальт. Небо —        как всегда —        нерешительно:

серое, то раскрывается, то смыкается —

вялый рот прощения, извинения.



After the Work Is Done
Deahna Fumarol

I can tell you that some things vanish

without ceremony—a town can lose its name

and keep the post office, or keep the name



and lose the rest. There still marks a point

on the map where it began, but the work’s long done;

the road grown over with bleeding hearts and alder.



You can walk there. The gravel crunches

under the phantom buzz of chainsaws, and fog

licks at the gridded hillside like an old debt.



Each stump is a headstone,

a biography in every ring. You think you see

a form in the mist—a thrashing elk, or a bobcat



or the shape of work that once

held the valley upright. Every road here

leads to another road that stops



at a locked gate, a washout,

a view of nothing but cloud.

Acceptance lives somewhere past that.



They say the forest heals, some say faster

than the heart—Scotch broom,

thistle, the thin gray line of runoff



that feeds the river in winter.

If there’s holiness in this, it’s in the rot,

the glacial comeback of what was taken.



Once I dreamed the salmon spoke

in a tongue I almost understood—

a language of loss, but also return.



They swam upstream through

clear-cuts and culverts, their bodies bright

as stripped wire, and I woke thinking



maybe the land dreams us too,

and stirs awake each time we leave

another scar across its ribs.



Docks rust and rot beside the river,

the paper mill sighing its white smoke

like a ghost rehearsing its final exit.



On the coast: blown glass, fish smells

and salt wind—the gulls screaming

for everything we drop.



Sometimes I go there just to see

where the road gives out at the jetty,

where the land admits defeat. Or victory.



No revelation, only the dull

thought that everything moves

toward water, then into it.



I’m somewhere inland still,

standing in the rain, or threat of it,

watching a fern push through the asphalt.



The sky        as always         undecided

gray, opening, closing—

slack mouth of forgiveness, of apology.


Об этом стихотворении
«Это стихотворение рождается из вырубленных и заброшенных ландшафтов Тихоокеанского Северо-Запада, где промышленность оставляет как видимые, так и призрачные следы. Меня интересует, как отсутствие ведет себя материально — как дороги, лесопильные заводы и вырубки сохраняются как остаточные образы, и как земля продолжает существовать, не решая, что было отнято. Стихотворение развивается ассоциативно, следуя за наблюдением к более спокойному осмыслению восстановления, памяти и возвращения. Я выбрала лирическую структуру, которая накапливает, а не спорит, позволяя человеческому и экологическому ландшафту говорить через образ, а не через заключение». —Деана Фумарол


Диана Фумарол — поэтесса. Она живёт в Толедо, штат Орегон, на исконных землях народа Якон.