Краткий обзор журнала Знамя

Краткий анализ журнала «Знамя» (Студенческое задание)

«Зна;мя» — российский ежемесячный литературно-художественный и общественно-политический журнал. Издаётся с 1931 года. С 1934 по 1990 годы — орган Союза писателей СССР, с 1990 года — независимое издание, учреждённое коллективом редакции[1].
История
До 1986 года
Первоначально (с января 1931 года) журнал назывался «ЛОКАФ» — издание Литературного объединения Красной армии и флота. Название «Знамя» появилось в 1933 году. С 1934 по 1990 год был органом Союза писателей СССР.
В 1948 году за недостаточное разоблачение космополитизма и публикацию повести Э. Казакевича «Двое в степи» бо;льшая часть сотрудников редакции была отстранена от работы.
Сергей Чупринин, разделяя жизнь журнала на два периода (до 1986 года и после), говорил: «…в послевоенные годы мы превратились в ежемесячник официальной культуры. „Знамя“ тогда было самым официальным журналом из всех существовавших. В нём печаталось военное, КГБшное, писательское начальство. Журнал был респектабелен, солиден и, на мой взгляд, неимоверно скучен».
Тем не менее, среди авторов того периода были поэты Анна Ахматова, Александр Твардовский, Александр Межиров, Евгений Евтушенко, Юрий Левитанский, Николай Глазков; прозаики Константин Паустовский, Юрий Тынянов, Вячеслав Кондратьев, Эммануил Казакевич, Юрий Казаков, Юрий Трифонов. Именно в «Знамени» была напечатана повесть Ильи Эренбурга «Оттепель», давшая название целой эпохе. В «Знамени» в 1954 году был напечатан цикл Бориса Пастернака «Стихи из романа», хотя сам роман «Доктор Живаго» ещё не был напечатан ни в СССР, ни за рубежом.
После 1986 года
Во время Перестройки «Знамя» стало одним из самых популярных литературных журналов. Сергей Чупринин: «…в журнал пришёл новый главный редактор Григорий Бакланов — писатель фронтового поколения, который сделал журнал таким, какой он сейчас. Тогда журнал стал, как тогда выражались, „флагманом перестройки“».
На страницах журнала появились произведения Фазиля Искандера, Андрея Битова, Евгения Рейна, Александра Кушнера, Татьяны Толстой, Виктора Пелевина, Тимура Кибирова, Анатолия Жигулина. Были «возвращены» читателю запрещённые или полузапрещённые Андрей Платонов, Михаил Булгаков, Евгений Замятин, Варлам Шаламов, Виктор Левашов. Продолжал публиковаться Юрий Черниченко.
При журнале по инициативе Григория Бакланова был создан Отдел книжных приложений — Библиотека журнала «Знамя» (ведущий редактор Владимир Кравченко), в которой выходили большими тиражами (300 000—900 000 экземпляров) однотомники прозы и поэзии, удовлетворявшие читательский спрос на актуальную и «возвращенную» литературу. Среди них книги «Золотой военной библиотеки» — В. Быкова, В. Некрасова, В. Богомолова, К. Воробьёва, И. Бабеля, Ю. Домбровского, А. Твардовского, К. Симонова, Е. Носова, А. Бека, О. Берггольц, Е. Ржевской, Д. Гранина, В. Сёмина, В. Курочкина, В. Гроссмана, В. Кондратьева, Э. Казакевича, Б. Слуцкого, В. Тендрякова, А. Азольского, О. Ермакова, Ф. Искандера, книги публицистики ведущих экономистов В. Селюнина, Ю. Черниченко, Г. Лисичкина, Н. Шмелёва, А. Стреляного, Я. Голованова и др.
В 1990 году журнал объявил себя независимым. С тех пор учредителем является коллектив редакции, издателем — ООО «Знамя». В 1990-е годы журнал получал грант фонда Сороса.
В 2000-е годы
В 2000-е годы журнал «Знамя», подобно прочим литературным журналам, существовал на деньги подписчиков. Часть тиража журнала приобретало Министерство культуры с целью рассылки в российские библиотеки (около трёхсот экземпляров). Министерство печати давало журналу дотацию на приобретение бумаги и покрытие типографских расходов.
В 2003 году журнал открыл новую рубрику «Ни дня без книги», в которой Анна Кузнецова ежемесячно давала обзоры 30-31 новой книги (по количеству дней в текущем месяце). В 2009 году Анатолий Кудрявицкий в журнале «Окно» подверг эту рубрику критике за небрежность, погоню за количеством в ущерб качеству и рецензирование книг вслепую, не читая. Рубрика просуществовала до 2013 года, и с тех пор журнал публикует только индивидуальные рецензии на книги.
Среди авторов начала 2000-х годов критик Андрей Немзер выделял таких как Юрий Давыдов, Георгий Владимов, Юрий Буйда, Эмма Герштейн, Андрей Дмитриев, Ирина Полянская, Марина Вишневецкая, Владимир Маканин, Евгений Попов, Людмила Петрушевская, Михаил Кураев.
После 2010 года
Журнал «Знамя» имеет либеральную направленность. В январе 2010 года литературная премия журнала была присуждена Михаилу Ходорковскому, находившемуся в то время в заключении. В 2011—2016 годах журнал публиковал стихи первого заместителя председателя Центрального банка, а затем — министра экономического развития Российской Федерации Алексея Улюкаева.
В 2021 году главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин, первый заместитель главного редактора Наталья Иванова, ответственный секретарь, заведующая отделом прозы Елена Холмогорова стали лауреатами премии Правительства Российской Федерации за сохранение лучших традиций литературно-художественных журналов и активную работу по поиску и популяризации молодых талантливых авторов.
Главные редакторы
• 1934—1948 — Всеволод Вишневский
• 1949—1984 — Вадим Кожевников
• 1984—1986 — Юрий Воронов
• 1986—1993 — Григорий Бакланов
• с 1993 — Сергей Чупринин
Редакция
С декабря 1993 года журнал «Знамя» возглавляет критик и публицист Сергей Чупринин. Помимо него, в состав редакции входят:
• Наталья Иванова — первый заместитель главного редактора.
• Елена Холмогорова — ответственный секретарь, заведующая отделом прозы.
• Ольга Балла — заведующая отделом библиографии.
• Ольга Ермолаева — заведующая отделом поэзии.
• Станислав Секретов — заведующий отделом «Общество и культура».
Ранее в разные годы в редакции «Знамени» работали: Александр Агеев, Анатолий Ананьев, Лев Аннинский, Юрий Апенченко, Евгения Кацева, Станислав Куняев, Михаил Ланда, Алексей Новиков-Прибой, Тихон Сёмушкин, Карен Степанян, Ольга Трунова, Елена Хомутова, Александр Шиндель и другие.
Премия журнала
Основная статья: Ежегодная премия журнала «Знамя»
С 1993 года редакцией журнала присуждается ежегодная премия авторам за лучшие публикации. Премия вручается в нескольких номинациях. Также отдельные авторы награждаются орденами журнала «Знамя» за многолетнее плодотворное сотрудничество с изданием.
Тираж
• 1958: 110 000
• 1975: 170 000
• 1986: 250 000
• 1990: 1 000 000
• 1991: 425 000
• 1993: 75 000
• 1994: 50 000
• 2006: 4600
• 2016: 2000
• 2018—1300
• 2023—1000
Награды
• Почётная грамота Московской Городской Думы (20 декабря 2000 года) — за заслуги перед городским сообществом и в связи с 70-летием со дня основания журнала
СВЕДЕНИЯ  о журнале взяты из всеми доступного интернет-ресурса.

В данной работе рассмотрена периодика за 2023 – 2026 гг. Наиболее часто печатались Сергей Чуприн, Наталья Иванова, Виталий Симанков, Андрей Санников, Александр Кушнер, Надежда Грауберг, Мария Афанасьева, Вячеслав Казакевич.
Разделы журнала (в скобках – непостоянные):
- Художественная литература
(Свидетельство)
(Мемуары)
(Архив)
(Конференц зал)
- Непрошедшее
(Общество)
- Журнальная Россия
(Устная речь)
- Пристальное прочтение
Nomenclatura
- Книга как повод
(Эссе)
(In memoriam)
- Переучёт
- Наблюдатель (рецензии, дважды, гастроли, незнакомый журнал, фонд, (конференция), (выставка), (спектакль), скоропись)
По количеству и разнообразию разделов видно, что литературная работа кипит: много аналитики, публицистики и критического материала. У журнала ярко выраженная нейтральная политическая позиция. Репутация издания мне не известна, но оно борется за место под солнцем, и несмотря на малый тираж каким-то образом держится на рынке.


Подборка поэзии

Общий взгляд: не то, что группы стихотворений, но и отдельные опусы не производят впечатления. Стихи, конечно, представлены претензионные, однако остановиться и восхититься нечем - либо отбор материала хромает, либо авторы «подкачали».
Вот, например, Константин Гадаев
Об авторе | Константин Гадаев — поэт, телережиссер, родился 10 марта 1967 года в Москве. Учился на филфаке МГПИ. Служил в армии в Забайкальском военном округе. Сценарист и режиссер нескольких документальных фильмов и циклов программ о современной литературе, в частности, документального фильма о поэте Льве Лосеве «Отсутствие меня» (2009). Автор книг стихов «Опыт счастья» (2005), «Июль» (2006), «Сквозь тусклое стекло» (2011), «Пел на уроке» (2014), «ВОКШАТСО» (2014). «2015», «Войди в комнату твою» (2018); «Стихи, сочиненные на острове Кифера в июне 2019 года» (2019). Предыдущие публикации в «Знамени» — № 8, 1996; № 12, 2001; № 7, 2010; № 8, 2012; № 9, 2013; № 12, 2014; № 12, 2015; № 1, 2018; № 12, 2019; № 3, 2023. Живет в Москве.
 
* * *
Ишь, чего захотел! — не будет.
Меньшинство — не может. Большинство — не хочет.
Лучше рыбку пойдём поудим.
Нас-то в пастыри вроде никто не прочит.
 
Набиваться — себе дороже.
Царства нашего сам знаешь быт и нравы.
Станешь умничать — плюнут в рожу.
И по-своему будут, конечно, правы.
 
Потому как сиди, не вякай.
Не препятствуй людям свою думку думать.
Всем наукам учен тут всякий.
А забылось чего — доберёт у кума.
 
Ничего ты тут не попишешь.
А попишешь — никто и читать не станет.
Дышишь? И хорошо, что дышишь.
Здесь красиво. И даже очень… местами.
 
 
* * *
Разве ж мы ничейные,
люди дорогие?
Есть и попечение,
и врата другие.
 
В те врата претесные
лупит свет победный.
Граждане небесные,
поможите бедным!
 
Заодно с прохожими —
обжитое небо.
Господа хорошие,
хоть глазком бы мне бы!
 
Может, на прощание
с жизнью бестолковой
сдержит обещание
дождик четверговый.
 
 
Молитва
 
Даруй нам, Отче,
чтоб видеть и слушать,
блаженные очи,
блаженные уши.
 
Жизнь эту видеть.
Жизнь эту слушать.
Чтоб не ненавидеть.
Чтоб не было, Отче,
так страшно. Так скучно.
Особенно к ночи.
 
 
* * *
Жизнь — кап-кап-кап — убывает.
Зеркало рожу кривит.
Жалость к себе убивает.
Жалость к другому — живит.
 
С этим другим столкновенье.
Прямо глаза в глаза.
Бомж. Казанский вокзал.
Что-то он мне доказал…
Что он мне доказал?
 
Остановись, бля, мгновенье!
Остановись, я сказал.
 
* * *
Трень да брень через плетень…
Так спою вам если я?
Ночь прекрасна. Красен день.
Вот и вся поэзия.
 
Всё, что в мире хорошо,
Боженькой отмечено.
То, что гадко и страшно
нами обеспечено.
 
* * *
Читатель, друг мой, я хочу сказать…
Да нет, скорее, просто показать
 
вот этот свет на ясеневых листьях
зелёно-золотой… Им поделиться
 
с тобою почему-то тороплюсь.
Я в этот летний вечер так боюсь,
 
что он вот-вот погаснет, этот свет.
Расстанутся читатель и поэт,
 
не разомкнув обыденного круга.
И, в общем, обойдутся друг без друга.
 
Что, в самом деле, связывает нас?
Похоже, только это… Всё. Погас.
 
* * *
 
Станет росток зерном.
Станет зерно хлебом.
Если пребудем в Нём,
хлеб станет Телом.
 
Станет вода вином.
Станет вино Кровью.
Если пребудем в Нём,
Кровь станет Любовью.
 
 
Или, пожалуйста, другие стихи, оканчивающиеся совершенно «эпически».
 
Стихи 2012–2018 годов
Виталий Симанков
Ямбическая сила
Опубликовано в журнале Знамя, номер 1, 2023
Об авторе | Виталий Иванович Симанков (19 декабря 1973 года, город Изюм) — поэт, переводчик. Автор ряда статей по русской литературе XVIII–XIX веков. Окончил аспирантуру при отделении славистики в Брауновском университете (Провиденс, США). В настоящее время — независимый исследователь. Прежде в «Знамени» — «Словарь пчеловода», № 12, 2012; «Партикулярные письма», № 7, 2021. Живет Санкт-Петербурге.
 
 
Константинополь
 
«Хоть дым отечества — уже как никотин,
Ты не отрёкся от любви к родному краю.
Зачем ты это сделал, Константин?»
«Зачем я это сделал — я не знаю».
 
«И царедворец твой, и даже челядин —
Все волки из волков, а ты возглавил стаю.
Зачем ты это сделал, Константин?»
«Зачем я это сделал — я не знаю».
 
«Вот дочери твои, вот первородный сын.
Ты поспособствовал земному урожаю.
Зачем ты это сделал, Константин?»
«Зачем я это сделал — я не знаю».
 
 
Водород
 
Зельдович, Сахаров и Трумен
Уничижали водород.
Я предлагаю новый ход:
Возможно, водород разумен!
И, стало быть, достоин од.
 
Вооружимся аппаратом,
Наденем беленький халат,
Сощуримся и бросим взгляд,
Вглядимся в водородный атом,
Чтоб поглядеть, чем он богат.
 
Ну, чем не копия Вселенной?
Ну, чем не олимпийский бег?
Куда смотрел учёный грек?
О водород благословенный,
Ты был, ты есть, ты будешь ввек!
 
 
Ода крупному капиталу
 
Здесь лица несколько угрюмы,
Здесь простота едва жива,
Кругом двубортные костюмы,
Аксессуары, кружева…
Здесь восседают толстосумы,
Здесь заседают буржуа.
 
Клянусь, они мои герои,
Свидетели высоких сфер,
Наследники разбитой Трои,
Преемники СССР…
О, медноликие плейбои!
О, содержатели венер!
 
И тут зашикает читатель:
«Куда вас к чёрту понесло?
Вы перебежчик и предатель!
Стихи для вас есть ремесло!»
Нет-нет, друзья, я ваш приятель,
И оды не пою во зло.
 
Я поясню свои мотивы,
На мне не сыщете вины,
Мои намеренья не льстивы,
Мои намеренья честны,
Я не преследую наживы,
Не набиваю и мошны.
 
Поверьте, всё предельно просто:
Мне мил угрюмый толстосум,
Титан финансового роста,
Вместитель сумеречных дум.
Мой толстосум достоин тоста,
Достоин оды наобум.
 
Взгляните на его обличье,
Всмотритесь же в его нутро,
В нём, кажется, есть что-то птичье?..
Но падает из рук перо,
И так нарушил я приличья,
Поставив оду на зеро.
 
 
Ямбическая сила
 
Довольно ошиваться в эмпиреях,
Спуститься нам на землю надлежит.
Дорога наша в ямбах и хореях
С метрическою удалью бежит.
 
На ямбике под самый верх подбросит,
А на хорее — стянет удила;
Случается, и дактилем проносит,
Вчера меня, к примеру, пронесла.
 
Бывает, и гекзаметром огреет,
Анапестом бывает стеганёт…
Сейчас меня немножечко хореит,
Надеюсь, завтра малость подъямбнёт.
 

  Подборка прозы не случайна, а по частотности появления автора за просмотренные три с лишним года.

Вечеслав Казакевич

Опубликовано в журнале Знамя, номер 3, 2024
Об авторе | Вечеслав Казакевич родился в 1951 году в Могилевской области в Белоруссии. Окончил филологический факультет МГУ. С 1993 года живет в Японии. Постоянный автор «Знамени».
 
 
БАЛЛАДА
 
От радости хотелось запустить тяжелым словарем в лампочку, чтобы она вскрикнула и рассыпалась, как фейерверк. Нам объявили, что мы поедем на языковую практику на завод, который строят иностранцы. Впереди синело и сверкало настоящее путешествие. Я взбегал на выщербленную палубу, и надо мной гирляндой парусиновых полушарий всходили паруса. Целый месяц не придется таскаться в университет, одолевать роман Моравиа «Скука» и газету «L’Unit;».
Только один человек в нашей группе вместо того, чтобы пуститься в пляс, предвкушая дорогу в плацкартном вагоне, в котором хорошо мечтать о зловещих цветах Малакки и африканских львах, испугался. Конечно, это была Лиза.
— Нам нужен интенсивный курс по технической лексике, — встревожилась она. — Я к декану пойду…
— Ты с ума сошла? — швырнул я в ее сторону стул.
Более убедительных доводов под рукой не оказалось. Пораженный стул — видимо, это был первый полет в его жизни — пронесся недалеко от побелевшей Лизы. Я тоже побледнел, по крайней мере внутренне, и твердо решил никогда впредь не прибегать в спорах к тяжеловесным аргументам. И вправду ни разу больше не кидался стульями. Только чашками и стаканами.
Я не хотел обижать Лизу. Она и так была обижена судьбой. Какие красавицы учились в других группах! А в нашей, как назло, оказалось настоящее пугало: длинное, худое, как палка, нелепо разнаряженное.
И самое смешное, она, кажется, влюбилась в меня. Пару раз, краснея, приглашала вместе пообедать в студенческой столовой, звала на просмотры итальянских фильмов, подарила томик стихов Бунина с переводной картинкой цветущего шиповника на титульном листе. Думая, должно быть, что я не замечаю ее несмелых ухаживаний, она для храбрости выпила — впервые, наверно, в жизни! — и с блаженной пьяной улыбкой возникла на пороге моей комнаты в общаге: «Я тебя…» — начала она, и ее вырвало.
После этого мы долго прятали друг от друга глаза. Видя на полке не любившего некрасивых людей Бунина с шиповником за пазухой, я с досадой думал, что он, встретив уродливую барышню, мог в любой миг сесть на огромный красный пароход и сбежать на Цейлон или еще дальше! А мне суждено было таращиться на Лизу до конца университета.
 
Попадая в незнакомый, набитый тайнами и неожиданностями город — пусть даже не на разбойничьем корабле, а на поезде, — приятно воображать, как ты его захватишь и в качестве контрибуции получишь солнце, ветер, ржавую дет¬скую горку со съезжающим с нее рыжим осенним листом, речку в бамбуковых скобках рыболовных удилищ и, главное, самую прекрасную девушку.
Но захватывать было нечего. Вместо города белела лишь улица с несколькими многоэтажками и тускло, как молочные бидоны, светились приплюснутые заводские корпуса на горизонте. Остальное пространство занимала гладкая степь, в которой если кто и обитал, так давно умерший ямщик.
— Зайдем в гастроном? — предложил пухлощекий Тишечкин.
С Тишечкиным мы с первого курса жили в одной комнате. Выглядел он толстеньким пай-мальчиком, который читает глубокомысленных классиков, играет на виолончели и с помощью своего проникновенного инструмента проникает через бетонные стены.
На самом деле, всем классикам он предпочитал мультфильмы и Дюма, виолончели — тяжелый рок, а любые лекции охотно менял на пивную под прозванием «Шанхай», где у него порой спрашивали: «А тебе, детка, что надо?»
Лучшего соседа было не придумать. Как герой старинного романа, он полностью соответствовал своей фамилии. На семинарах был настолько тих, что преподаватели его не замечали. А в общаге постоянно бродил по этажам, пытливо заглядывая в разные комнаты и попадая то на преферанс — однажды он вернулся без штанов, — то на ящик пива, то на жареную картошку.
— Сим-сим! — толкнул он магазинную дверь.
Все полки в гастрономе занимали бутылки с алкоголем. Ни в чем другом местные жители, наверное, не нуждались. К этому можно было бы отнестись с пониманием, если б тут были нормальные напитки. Но перед нами пыльными рядами торчала сплошная болгарская «Гамза». Одно название этого пойла отбивало охоту к его употреблению. Сравните сами: «Гамза» и «Анжуйское». Чувствуете разницу? Даже бутылка в дешевой пластиковой оплетке и с удавкой на шее не внушала доверия.
Ни к степи, ни к городу во мне вдруг пронеслось пьянящее четверостишие — тогда почти всё, что на меня накатывало, опьяняло:
 
               На корабле пираты пили ром,
               а юнге ни глоточка не давали.
               Он выносил помойное ведро,
               и миллионы звезд над ним сверкали.
 
Последняя рифма, конечно, подкачала. Но как истый художник я с презрением относился к старательным рифмачам. Только темная фигура непонятно откуда взявшегося юнги и перелетавшая через фальшборт глянцево сверкающая лента помоев были передо мной. Эффектное начало баллады, в которой дерзкому юнцу предстояло подчинить себе команду, захватить богатый остров и повести под венец дочь бывшего губернатора.
— Ром есть? — неожиданно для себя спросил я.
— Какой еще ром? — насупилась продавщица.
Сквозь окно мы увидели, как под нарастающее нытье гармошки во всю ширину улицы шагала шеренга парней. Гармошка ныла так громко и протяжно, будто ее взял на растерзание не один человек, а растягивал весь слитно наступающий строй. Случайный прохожий, перебегавший улицу, заметив наступающее на него грозное подобие фаланги Македонского, ринулся к тротуару, но не добежал. Его сбили с ног и прокатили пинками по асфальту.
— Не перебегай улицу в неположенном месте, — подытожила продавщица.
 
Уже на следующий день мы были на заводе. Пугливая Лиза попала в цех двигателей. Мы с Тишечкиным — в сборочный цех. Встречи с итальянцами я втайне опасался не меньше Лизы, поэтому с облегчением узнал, что в фирме уже есть две переводчицы, обе с редкими именами — Виолетта и Каиса.
Возле офиса стояло несколько велосипедов.
— Можно прокатиться? — спросил Тишечкин у черноволосой, затянутой в желто-золотистую замшевую куртку Каисы.
— Пожалуйста, — слегка удивилась она.
Как цирковой медведь, мой округлый товарищ взгромоздился на кожаный велосипедный клюв и с педальным скрежетом понесся вдоль конвейера. Не приходилось сомневаться: до вечера мы его не увидим.
Казалось, вокруг офиса шумит не цех, а ураганный ветер. Степная пустота стенала и облизывалась за стеной из рифленого железа. Одним ямщиком сыт не будешь!
Каиса, извинившись, куда-то отлучилась. Рослый, моложавый, в защитной белой каске синьор Папини позвал меня к длинному замершему транспортеру, на котором, как гусеницы, наползли друг на друга стальные болванки. Несколько минут он с жаром что-то объяснял русскому мастеру. Ничего не поняв, я вместо перевода выдавил из себя несколько бессвязных слов.
Папини язвительно буркнул, что между сказанным и переведенным лежит океан. Это я понял и немедленно дал гневную отповедь: изучаю итальянский всего год, живого итальянца раньше в глаза не видел, читал только «L’Unit;» и «La noia» и, главное, не имел спецкурса по технической лексике. Не знаю, что заметил итальянец в моем взгляде: отчаянную мольбу или шайку мстителей с абордажными саблями? Через несколько дней он внезапно попросил учить его русскому языку, пообещав взамен заняться со мной итальянским.
Быстро и умело Папини нарисовал длинноухого ослика с гривой бобриком, хвостом с кисточкой и прочими ослиными частями и принадлежностями. Ткнул карандашом в черное копыто и наставительно пророкотал:
— Lo zoccolo.
— Lo zoccolo, — ошарашенно повторил я. — Копыто.
— Капито, — старательно повторил итальянец.
Роли у нас поменялись, я почувствовал себя увереннее.
— Capito, — передразнил я. — Неправильно! Надо: копы-ы-то!
В конце урока я решил узнать у моего странного professore, с какой стати мы изучаем по-итальянски осла, а не муравьеда, например, — гораздо более увлекательное существо, на мой взгляд.
— Я люблю осел! — прочувствованно сказал Папини.
К счастью, кроме ослиных копыт, мы обсуждали то Геную, где родились Колумб и Папини, то захудалый райцентр, где, по моему глубокому убеждению, родился лишь я, так что скоро мне была известна не только родословная семьи Папини, но и множество итальянских анекдотов, молитва Ave Maria и десяток песен Рафаэллы Карра. Я сам не заметил, как заговорил по-итальянски.
 
Золотисто-замшевая Каиса была со мной неразговорчива, но бросала такие взгляды, что под ложечкой пустело. Виолетта, напротив, болтала, как детсад, и жаловалась на мужа, который, по ее словам, ничем, кроме штанги, не интересуется. С трепетом я предвкушал сразу два захватывающих романа.
— Не связывайся с ними! Они первым отделом поставлены! — предостерегал Тишечкин.
Но я лишь отмахивался, приписывая его нашептывания низкой зависти.
В буфете мы встретили Лизу. Я даже обрадовался этой встрече. Кругом были чужие люди, а она была своей, давно знакомой незадачливой Лизой.
— Я со своим шефом осла изучаю! — похвастался я.
— В детстве его посадили на ослика, и он боялся упасть, — сказала Лиза.
— Ты откуда знаешь?
— Слышала.
Только с юнгой, плывшим на пиратском корабле, ничего не происходило. Все так же ему не давали рома, даже швыряли в него пустыми бутылками, а он, мечтая о невиданных землях и красавицах, покорно выносил с камбуза ведро с помоями. Ни одной строки не мог я прибавить к случайному четверостишию.
На переговорах между Папини и начальником цеха мы с Каисой сидели друг против друга в центре узкого стола. Вдруг я ощутил, как ее легкая ступня в чулке жарко проскользнула между моими коленями. Это было настолько неожиданно, что у меня голова похолодела. Будто подкравшаяся пустота лизнула мою макушку обжигающе-ледяным, длинным, как у муравьеда, языком.
В перерыв, не глядя на меня, она бросила: «Пойдем». В конце цеха стояла укромная бытовка. Внутри белели четыре застланные койки. Нам столько было не нужно.
Через несколько дней к той же бытовке меня привела Виолетта. Кажется, все дороги вели сюда.
Я даже заподозрил тайный заговор переводчиц. Но отбросил эту мысль. Каиса, разглядывая длинные ногти, стала допытываться, не заигрывает ли со мной Виолетта.
— Знаешь, что по-татарски значит мое имя? — спросила она. — Львица!
Виолетта означало «фиалка», но фиалка тоже делала угрожающие намеки, повторяя, что если б ее муж-штангист узнал об измене, то немедленно убил бы меня. Все это слегка омрачало гордость за мои победы.
— Думаешь, ты один шашни завел? — осуждающе сказал Тишечкин. — Папини тоже втрескался. Знаешь в кого?
— В тебя? — предположил я.
— В Лизку!
— Не может быть!
Но это была правда. Папини пригласил Лизу в ресторан, и она, добрая душа, попросила позвать и нас. Я понял, ради кого Папини устроил русско-итальян-ские занятия.
 
Единственный в городе ресторан обслуживал только иностранцев и, по утверждению всезнающего Тишечкина, находился под присмотром все того же первого отдела. Действительно, в вестибюле дежурили аккуратно подстриженные крепыши в одинаковых костюмах и галстуках. Найдя наши фамилии в списке приглашенных, они смерили нас неодобрительными взглядами.
В бар прошло несколько броско накрашенных девиц, переговаривающихся по-русски.
— А ты говорил, тут одни иностранцы, — толкнул я Тишечкина.
— Спецагентки, — ухмыльнулся он. — Их тоже первый отдел сюда отряжает.
Лиза и влюбленный в нее итальянец уже ждали нас в зале. Сеньор Папини выглядел так торжественно-приподнято, будто сидел не в кресле из кожзаменителя, а на бронзовом коне на Piazza De Ferrari. С любопытством взглянул я на Лизу. Она тронула огнем губы и надела платье, которое я раньше не видел, — такое же диковинное, как прежние ее наряды, — в остальном это была все та же нескладная Лиза.
Нет, это была другая Лиза. Папини смотрел на нее таким восторженным взглядом, что невольно и я взглянул на нее его глазами, и автор незаконченной баллады ожил во мне. Незнакомая красавица была передо мной. Невесомая, как у жительницы воздушного замка, фигура, гордая шея, дышащие грозовой синью глаза! И платье такой элегантности, что его мог сшить лишь сказочный портной.
— Придешь ко мне в субботу на день рождения? — растерянно спросил я.
— Не могу, — счастливо ответила она. — Мы с Энцо уезжаем в Геную.
Юнга ткнул меня кулаком в спину.
— Ром тут есть?
— В баре.
Пока мы с Тишечкиным шли к бару, я ошеломленно думал, как раньше проглядел красоту моей однокурсницы. Ответ был издевательски прост: я не был в нее влюблен. Но как влюбиться в то, что выглядит некрасивым?
Стоило нам подойти к стойке, поднялся крик, шум, со звоном посыпались бокалы. Одна из подгулявших посетительниц попросила пьяного немца угостить ее водкой. Немец, не знавший, что с русскими так не шутят, налил ей вместо водки воду. Вмиг появились аккуратные крепыши и окружили меня с Тишечкиным: «Пройдемте!» По магическому слову наши ноги сами пошагали к выходу. Пытаясь сохранить остатки достоинства, я задержался у зеркала.
— Мы тебя причешем! — прошипели мне, и, сбив с ног, покатили к выходу многочисленными остроносыми туфлями.
 
Мне исполнилось двадцать два года. Тишечкин восседал на одной койке, я между Каисой и Виолеттой — на другой. Туча с погремушкой дождя ползла в окне.
Уже с утра я был подавлен, будто лилипут, попавший под башмак Гулливера. Но чем больше «Гамзы» из бутылки в пластиковом корсете лилось в мой стакан, тем бесшабашнее я становился.
Лиза с итальянцем уезжала в Геную, к знаменитому порту, набитому мачтами, как пластиковый колчан зубочистками. А я оставался с двумя скучающими девицами и бытовкой, с гармошкой и сопровождающими ее лицами, с первым отделом и ледяным ямщиком. Но что я от них хотел? Они меня не знали и не любили. И я их тоже не любил.
Корабль с пиратами уходил в проливную степь, и понятно было, что оказавшийся на нем юнга до конца своих дней обречен жить на одной посудине с бандитами, мечтать о капельке сказочного рома и выносить под звездами помои.
У «Гамзы» внезапно обнаружились слезоточивые свойства.
— Чего ты плачешь? — шевельнулась грозная львица.
— Что случилось? — качнулась фиалка, по пятам которой шел жуткий штангист.
И мой верный товарищ — тишина взглянула на меня недоуменными глазами.
— Ничего, — сказал я, — с кораблей тоже сбегали.
Сбежать мне удалось двадцать лет спустя.

Рецензия на рассказы Вечеслава Казакевича:
Рассказы написаны легко и непринуждённо, даже местами залихватски, но окончания искусственны и натянуты. Смысловой посыл произведений ничтожный, и забудется вскорости. Лихость есть, есть чувства, персонажи рассказов живут явно, но всё кратковременно, не серьёзно.


Об авторе | Сергей Шаргунов (1980) — писатель. Лауреат национальной премии «Большая книга» и других литературных премий. Роман «Попович» готовится к выходу в «Редакции Елены Шубиной» (АСТ).

Рецензия на роман Сергея Шаргунова «Попович» в №1 и 2 за 2026 г.
Не пересказываю сюжет, ожидая, что читатель подготовлен и осведомлён…Это произведение о взрослении юноши по имени Лука Артоболевский, становлении его в современном мире и очень чувствительном мире сверстников. Роман порадовал реалистичностью и психологизмом, честным взглядом на жизнь. Наконец-то в журнале «Знамя» за три с лишним года появилась большая литературно-значимая работа. Осмысление недавних исторических событий, поиск себя, своего места на Земле – всегда волнительно и интересно. Появление «Поповича» в «Знамени» считаю успехом автора и редакции журнала.

Заключение
Журналу «Знамя» явно не хватает финансовых средств для достойного участия на рынке: блёклая обложка, отсутствие графики и рисунка, непрезентабельное (бюджетное) оформление, мало молодёжного контента. Требуется поддержка российских государственных структур, а не подачки Сороса.
Думаю, мои проза (два романа), стихи (около 1000 шт.) и публицистика (эссе и критические работы) могли бы как минимум не ухудшить содержание и позиции этого издания.