я не крал это у Гинзберга Remake

Заперев дверь в комнату, где спит сосед,
ты не думаешь о нём —
ты думаешь о факте его присутствия,
о дыхании за стеной,
о том, как любое живое тело
занимает слишком много пространства
в четыре утра.

В темноте горит кнопка удлинителя —
чёрная, мерцающая,
как чужой зрачок,
который не мигает
и не требует ответа.

Воздух густой,
насыщенный тем,
что не вынесли,
не назвали,
не посчитали нужным.
Так пахнет ненужность —
не как трагедия,
а как бытовая данность,
вроде истории об отце,
который каждый раз
оказывается другим человеком
в чужом пересказе.

Ты идёшь по коридору,
расплывающемуся,
как городские огни
при минус трёх,
к месту, которое одновременно
и центр, и задворки:
баскетбольная площадка,
курилка,
временный алтарь
без религии.

Там когда-то сидели часами,
читали Керуака,
курили быстро,
не разделяя времени на «до» и «после»,
потому что никто не объяснил,
что так вообще-то принято.

Это самое тихое место
в здании,
которое так и не стало подвалом
и так и не стало государством:
ржавом, тараканьем,
выплёвывающем людей
через парадный вход —
пьяных, трезвых, красивых,
уродливых,
одинаково уверенных,
что они кем-то станут.

Ты сидишь и ловишь себя
на противоречивом желании:
быть увиденным
и при этом
не быть тронутым.
Как будто «быть собой» —
это не состояние,
а редкая удача.

На полу плевки,
как следы попыток
что-то из себя извлечь.
В помещении только один человек,
и отвращение направлено
точно в него —
небритый тип
в слишком тесной водолазке,
с глазами,
в которых не задерживаются мысли.

Он пытается склеить себя
экзистенциальным клеем,
но всё распадается
быстрее, чем успевает
принять форму.
Мышление здесь
работает на износ.

Ты лежишь на лавке,
похожей на связку шпал,
и смотришь на потолок,
где выжжено слово "лох"
без претензии на метафору —
как подпись человека,
который понял что-то важное
и решил, что этого достаточно.

С улицы втекает шум:
шоссе,
растянутое, как нерв,
поезда,
кричащие не о движении,
а о непрерывности.

Ты стараешься не смотреть
на вошедших,
на приклеенные к стеклу лица,
прижимаешься к батарее,
поджигаешь последнюю сигарету
и смотришь в окно,
где за грязным стеклом
не бездна,
а просто отсутствие ответа.

Вспоминаешь свои тексты.
Забываешь свои тексты.
Используешь воспоминания
как одноразовый материал
и выбрасываешь их
в помятую урну,
которая всё стерпит.

Хочется быть честным —
не эффектным,
не точным,
а честным.
Сказать всё сразу,
не разбирая слова по происхождению,
не объясняя,
почему именно так.

Не признание.
Не итог.
Просто фиксация состояния,
в котором мысль
опережает любые выводы
и от этого
становится невыносимо ясно,
что ясность
ничего не решает.