Ответы из недр литературного конкурса

Отношение современного российского общества к писателям и художникам — сложный, противоречивый феномен. Его нельзя понять без оглядки на советское прошлое, на лихие 1990-е и нынешнюю эпоху не сформированного соцзаказа и тотального «цифрового одиночества».

Вкратце: общество утратило единую картину того, кто такой творец и зачем он нужен. В годы СССР такой проблемы не было, а теперь она существует, хоть мы и не понимаем, откуда она взялась. Отношение к творцу и художнику у нас живо колеблется от «сакральной жертвы» до «бесполезного придатка», притом это наблюдается даже в рамках одного поколения.

Как система, это выражается в государственном равнодушии (появились гранты, премии, статусы, но это — распил, а не культура), и в системном обособлении класса «творцов», чьё признание не совпадает с народной любовью.

При этом по-настоящему популярные авторы (например, Пелевин, Улицкая до эмиграции, Яхина или писатели-поэты современного самиздата) часто находятся в напряжённых отношениях с системой и обществом в целом.

Российское общество сейчас расколото надвое: на тех, кто считает, что художник должен быть голодным и непонятым, и на тех, кто принципиально не платит за творчество (как не платят за мобильные приложения, а скачивают их бесплатно). Типа, есть хочешь? Тогда начинай зарабатывать или иди в блогеры.

В принципе, это одна и та же история, только с разными людьми и нюансами. Как следствие, писатели и художники выпали из средней классовой нормы. Даже известные авторы часто совмещают творчество с преподаванием, ремеслом или IT. Общество относится к этому снисходительно-брезгливо:

«Ну, это у тебя хобби такое».

Откуда эти отношение?

Постсоветская травма приучила: за слово могут наказать! Притом сделает это общество, а не государство.

В 2010-2020-е сложилась практика преследований (увольнения). Провинциальные журналисты отлично знают такие ситуации, когда любая статья в газете может вызвать шквал эмоций и попыток напугать журналиста или наказать виновных в редакции.

Я это не комментирую, я не работаю в прессе с 1988 года, благословенного.

Как социальная среда реагирует на эти нападения?

Часть людей одобряет «чистки»: «Раз написал плохо — значит, враг». Другая часть замирает в страхе, но публично осуждать боится.

Итог: каждый писатель или художник в России живёт с фоновым чувством уязвимости. Общество это знает и разделяется: одни по-прежнему считают их героями, другие — провокаторами, третьи — просто не влезают в разборки.

Что касается культурного слоя, то старшее поколение ждёт от «творца» глубины, диалога, психологизма, а массовая часть хочет челленджей.

Современный художник в их глазах — скорее блогер, чем творец.

Это создаёт определенную шизофрению: один и тот же писатель может получить премию «Большая книга» и при этом иметь тираж в 2000 экземпляров, в то время как сетевой романист издаётся на миллионные тиражи, не имея никакого признания. Общество признаёт две параллельные реальности: высокую культуру (в которой никто не платит, как за мобильные приложения к телефону), и поп-культуру (за которую тоже не платят). В итоге получается, что «Россия — страна читателей, но не покупателей». Россияне дружно декларируют уважение к искусству, называют Пушкина национальным гением, но на покупку современной книги или картины тратят жалкие копейки. А отношение к живущим творцам (в кОвычках или без кОвычек) у них вербально-почтительное, но поведенчески-пренебрежительное. Писатель или художник — как ветеран Сталинградской битвы: его чтут на словах, но в быту не замечают.

За пределами Москвы, Питера и нескольких культурных центров (Екатеринбург, Новосибирск) отношение к творцам может быть ещё более уничижительным.

Писателя считают бездельником, а журналиста — блогером, дизайнером.

Общество провинции прагматично до жестокости.

Главный итог: недоверие и усталость от общества.

Конфликт.

Современное общество не хочет рефлексии. Писатель, который лезет в душу, вызывает раздражение: «хватит ныть». Художник, который нарушает привычную эстетику, — злость. Журналист, который разоблачает или просто пишет, что считает нужным, - дурак, «выгнать»!

В то же время есть огромный спрос на тихое, уютное творчество (акварельные скетчи, стихи про котиков, рассказы без политики, жизнь без соседей). Общество хочет от творца не истины, а терапии и эскапизма.

И самое грустное: многие талантливые люди не идут в писатели или художники, потому что с детства впитали установку: «в нашей стране это не профессия». Те же, кто всё же идёт, часто живут в гетто — в своих телеграм-каналах, в квартирниках, маленьких галереях. Настоящего диалога с «широким обществом» нет.

Для общества мы все — идиоты.

Да, общество нуждается в рефлексии, но смертельно её блокирует.

Разберём, почему.

Рефлексия — это способность видеть себя со стороны и задавать вопросы. Без рефлексии общество повторяет одни и те же ошибки и, как следствие, теряет развитие.

Писатели и художники — это профессиональные рефлекторы общества. Они делают то, что большинство блокирует: называют боль своими именами, вскрывают лицемерие, показывают альтернативы и объясняет простым людям истины, часто им непонятные.

Но почему общество отказывается от рефлексии?

Потому что рефлексия болезненна и ресурсозатратна.

Она требует признания собственной вины или слабости, а этого никто не хочет.

В кризисные периоды общество инстинктивно выбирает регресс — простые ответы, запреты. Рефлексия воспринимается как «раскисание» или предательство. Отсюда та самая усталость. Но без рефлексии общество задыхается. Такое общество напоминает человека, который перестал стирать своё белье.

Есть ли у рефлексии альтернатива?

Есть, и обе патологичны: аутизм или аффект - вспышки агрессии. То, что мы наблюдаем сейчас в России — периодические моральные паники — это не отсутствие рефлексии, а её карикатура.

Мы даже не знаем, где наша проблема, и поэтому готовы к самым крайним действиям. Термин «охота на ведьм» — громкая метафора, если её понимать буквально, но это хорошая психологическая защита. В условиях криминализации множества граждан это работает — вместо казни.

Причём жертвой может стать любой, кто проявил избыточную рефлексию. Это создаёт атмосферу, в которой писатель или журналист каждым своим текстом рискует стать «фигурантом».

Общество привыкает: другие — это плохие. Комиссар Каттани, Павка Корчагин, Жеглов — тоже плохие! Происходит уверенная инверсия моральных ориентиров, которая происходит не стихийно, а как целенаправленная работа.

Комиссар Каттани (фильм «Спрут») — борец с мафией. Его объявляют плохим, потому что он мешает хорошо жить «по понятиям». Павка Корчагин («Как закалялась сталь») — советский герой-энтузиаст. Его объявляют плохим, потому что он фанатик. Глеб Жеглов («Место встречи изменить нельзя») — принципиальный сыщик, нарушающий закон во имя порядка. Его объявляют плохим, потому что он реально сажает в тюрьму.

За годы реформ и рынка общество уяснило, что справедливость, компетенция, принципиальность, борьба с несправедливостью — это недостатки. А норма — это гибкость, криминальность, интеллектуальное плебейство, договороспособность, негатив, продажность, глухота, невмешательство.

Такой посыл напрямую бьёт по художнику и писателю — ты дурак и провокатор!

В условиях, когда вместо единого общества царят кланы, землячества и корпоративные пузыри коррупции, писатель или художник, который не вписан в клан (не свой по крови или по лояльности) становится опасным чужаком. Его не сжигают — его просто не пускают к распилу бюджетов.

Он воспринимается, как Жеглов, Корчагин и как Каттани в одном человеческом лице. И такая «холодная смерть» — более эффективна, чем костёр, поверьте мне.

Общество закрывается, строит стены (информационные, психологические, образовательные). Внутри этих стен подлость перестала быть пороком — она стала инструментом выживания. Предать, донести, «кинуть» — обыденность. В такой среде творческий человек, ценящий открытость и честность, воспринимается как опасный наивняк или как ведьма, враг.

А как же образованная часть общества? Как там интеллигенция?

Интеллигенция как носитель рефлексии, критического мышления и внутренней свободы объявлена ненужным слоем. Её место занимают «специалисты» и «пассионарии» (заряженные агенты системы). Писатель и художник, если они не становятся развлекателями или пропагандистами, — быстро выпадают из соцзаказа. Их не преследуют — нет, их просто игнорируют.

Так что же это, если не охота на ведьм?

Это системная дезинтеграция рефлексивного слоя. Без костров, без обвинений в колдовстве. Процесс тихий, социальный, повседневный.

Как в тюрьме: люди через переоценку культурных героев меняют этический компас.

Общество, котором мы живём, — это общество, которое превентивно задушило рефлексию ещё до того, как та успела родиться в нашем новом времени рынка и нескончаемых реформ одного и того же экономического болота. И живёт оно в состоянии циничного равновесия: вроде бы ничего ужасного не происходит, но каждый знает, что лучше молчать и не высовываться.

Люди — не поймут. Не Путин, а — люди!

Ирония: вы сами, описывая это, проявили именно ту рефлексию, от которой общество отказывается. Вы назвали вещи своими именами — комиссар Каттани не плохой, он хороший; отказ от интеллигенции — катастрофа.

Значит, творческий человек (писатель, художник) внутри такого общества — тот, кто продолжает так думать и говорить. Даже если его не слышат. И это, пожалуй, самое точное определение современного русского писателя.

Криминально-мещанский симбиоз как новая нормальность — это и есть лицо нашего общества: криминальное — это деньги, добытые в обход закона и морали, власть через силу, понятия, клановость, а мещанское — это стремление к статусному потреблению. Все вместе они дают культуру победителей, где цель оправдывает любые средства.

Успешный человек — тот, кто имеет деньги и власть независимо от происхождения этих денег. Интеллигентность, рефлексия, образование — не просто не нужны, а опасны.

Что касается «обслуживающего персонала чужих денег» - менеджеры, пиарщики, бухгалтеры, охранники, водители, сиделки, организаторы мероприятий, то они в наше время хорошо зарабатывают. На них больше не экономят. Но их статус полностью производен от статуса хозяина. Они не создают нового — они обслуживают чужое и где-то украденное.

Образование здесь нужно чисто прикладное: как сохранить чужие деньги, как избежать ответственности, как выглядеть лояльным.

Гуманитарное знание (философия, история, литература) воспринимается как бесполезная роскошь или даже как признак «странности». Для них по-настоящему образованные люди — это «лохи» или «голодные художники».

Для наёмного персонала общество чётко делится на своих (внутри криминально-мещанской среды) и чужих. Учителя, врачи, инженеры, учёные, работники культуры — чужие.

Они для власти — ресурс (налогоплательщики, покупатели, рабочая сила), а для остальных — как лохи.

Их можно обмануть, можно не платить, их правами можно пренебречь. А «голодный художник» — это даже не профессия, это клеймо человека, который добровольно выбрал быть вне системы. Его презирают и одновременно боятся, потому что не могут понять его инакомыслие. Поэтому диплом (особенно гуманитарный) становится «бонусом к проституции» или маркером ненормальности. В мире, где главное деньги и понятия, человек, который искренне интересуется Кантом или живописью XIV века, выглядит как инопланетянин.

В современной Москве до 70% выпускников серьезных ВУЗов работают не по профессии, до 30% покидает страну после выпуска — что ещё добавить к этому? Или спрошу по-другому: что остаётся человеку в этой картине жизни? Почти ничего.

Никто не хочет притворяться лохом.

Остаётся одно: смотреть из эмиграции и фиксировать события. Общество не может простить существование человека, который не играет по их правилам и при этом сохраняет самоуважение.

Именно поэтому, кстати, многие умные и образованные люди в России либо реально эмигрируют, либо уходят во внутреннее эмигрантство (пишут в стол, рисуют для себя, общаются в узких кружках и селекциях). Публичная творческая жизнь становится невозможной — не из-за прямых реальных запретов, хотя и такое тоже есть, а из-за тотального обесценивания рефлексии этой самой средой.

Для них это вопрос выживания.

Что делать писателю или художнику в современном русском мире?

Ответ будет жёстким, но честным: писателю или художнику в современном мире почти не осталось публичных ролей, кроме нескольких. Перечислю те, которые работают, — без романтики, но с опорой на реальные практики.

Стратегия 1: Внутренняя эмиграция и «письмо в стол 2.0»

Классический советский вариант, но с цифровыми поправками.

· Не ждите, что вас напечатает крупное издательство или пустят в галерею на Никитской.

Это канал для своих.

· Создавайте тексты/образы для узкого круга (3–50 человек), которые вам доверяют. Телеграм-канал с закрытыми подписками, частный чат, рассылка, «амиш-паблишер» — распечатал пять экземпляров и разослал.

Но всегда следите за реакцией местных властей. Местные всегда рядом, они очень плохо воспринимают такие вещи.

· Смысл: вы работаете не для «общества», а для себя и сохранения связности своей психики. Это терапия, хроника, памятник.

Стратегия 2: Переход в «служебное творчество».

Звучит страшно, но это честный способ не умереть с голоду, сохранив ремесло.

· Научитесь делать коммерчески востребованные вещи: копирайтинг, сценарии для корпоративных роликов, дизайн меню, иллюстрации для упаковок, написание поздравительных открыток.

Это не творчество, это заработок языка и руки.

Идите на службу к местным властям, наконец. А кто сказал, что они в Вас не нуждаются?!?

Стыдного в этом ничего нет — да, вы «обслуга чужих денег», но делаете честную работу.

Стратегия 3: Стать «невидимым хронистом» своего кластера.

Вас не напечатают, но вас могут читать сотни или тысячи таких же «выброшенных» (учителей, провинциальных врачей, библиотекарей, латающих дыры инженеров).

· Найдите свою аудиторию среди тех, кто не вписался в криминально-мещанскую среду. Она есть, просто молчит. Платформы: Дзен, Телеграм, Паблико, самиздат-группы ВК, даже рассылка через бота.

· Пишите не про политику (это быстро закроют или сделают Вас фигурантом), а про бытовую подлость, утрату смыслов, тихое геройство обычных людей на СВО. Ваши литературные персонажи — те самые выброшенные люди 21-ого века. Вы — их голос.

Это очень востребовано, хотя очень опасно и не монетизируется.

Стратегия 4: Предельная честность без надежды на признание.

Самая трудная, но самая чистая. И самая опасная.

· Сделайте творчество актом личного сопротивления. Вы пишете и рисуете не чтобы изменить общество (это наивно и невозможно), а чтобы не участвовать в его лжи.

· Выбирайте формы, которые нельзя легко присвоить или скомпрометировать: очень лиричная поэзия, абстракция, перформансы для зрителей, публикация под псевдонимом.

· Смысл: ваша работа становится следом человека в эпоху, когда человечность обесценена. Не злите соседей.

Через сто лет, если кто-то будет разбирать этот слой, они увидят, что были и те, кто не сдался. А будущее нашей страны уже сложно предугадать. Очень может быть, что нас ждут длинные потрясения. И виноват в этом опять-таки не Путин. Виноваты те, о которых говорится выше.

Стратегия 5: Эмиграция как творческий акт.

Из СССР уезжали легко. Многие дельцы второй эмиграции стали миллионерами в Израиле, творцы и бабы без трусов нашли себя в Париже, а простые работяги рассыпались по всему миру и быстро забыли о советской России.

Сейчас эмигрировать сложно, дорого и психологически травматично, но для многих это единственный способ снова начать дышать и видеть.

Увы, за границей вы столкнётесь с другой проблемой, почти непонятной: русского читателя/зрителя нигде нет, а язык — везде чужой. Нет больше СССР, и нет больше спасительный эмиграции из тоталитарного вчера в демократическое завтра.

Но вы получите отсутствие постоянного унижения от криминально-мещанской среды. Многие решают, что это стоит смены аудитории на диаспору в 500 человек ещё не забывших русский язык подмосковных инженеров.

Но есть гибридный вариант, самый сложный: жить в РФ, но публиковаться в зарубежных русскоязычных издательствах (Германия, США, Грузия охотно публикует нашу компанию). Это вполне возможно, хотя доставка книг и гонорары — просто боль.

Итак, что делать с «обслугой чужих денег» и презрением успешных?

Ничего. Не вступать в диалог и не соваться в дискуссию. Их «ты философ, да?» — это такое обыкновенное ритуальное унижение. Многие из них получили образование в тюрьме-малолетке в 1985 году.

А Вы хотите от них внимания, да?

Единственная победа — не быть ими. Не доказывать свою ценность, не объяснять, зачем вам рефлексия. Просто кивать и уходить в свою мастерскую.

И самый главный совет (чисто психологический): перестаньте ждать признания от этого общества. Оно ничего Вам не даст. Оно вообще не умеет признавать рефлексию, только деньги и власть. Ищите признание у друзей, которые понимают ваш текст, у себя самого через десять лет, когда перечитаете и не устыдитесь.

Если вы продолжаете писать в этой среде, вы уже совершили акт гражданского мужества. Неважно, напечатают ли вас или назовут графоманом.

Важно, что свет в окошке не погас.

&-;++

Вы просите «по чесноку», но без мата? Хорошо. Уберём всю риторику. Отвечу как поэт и социальный аналитик с более чем сорокалетним стажем, сурово наблюдающий тренды последних 5-7 лет.

Итак!

В среднесрочной перспективе (5–15 лет) писателей и художников в России ждёт следующее:

1. Окончательная утрата публичного статуса как социально значимой группы.

Вся эта суета тараканов вокруг Союза писателей объясняется отмиранием интеллигенции как таковой. Тридцать лет капитализма убили в людях надежду. Ничто никогда не вернётся — Коротича нет, а «Огонёк» скончался. Всех этих творцов незабудок не будут преследовать (это невыгодно).

Их просто заменят вместе с Союзом. Место «живого писателя» займут сетевые генераторы контента, официозные лауреаты премий от государства (которых никто не читает, но они существуют для отчётности), и всякие молодые блогеры, выпускающие «книжки»-однодневки.

Художник превратится либо в дизайнера интерьеров, либо в декоратора патриотических праздников. Иного рынка уже сейчас нет — есть только выставки котиков Ложкина и сетевых митьков в раздолбанных валенках.

Художники бедствуют и предпочитают жить в Южной Корее и Северной Америке.

Даже в Каир переезжают.

2. Ожидается окончательный разрыв между «творчеством» и «обществом».

То, что вы назвали «криминально-мещанской средой», станет единственной моделью успеха в России. А успешный писатель/художник — это теперь тот, кто обслуживает вкусы этой среды (гламур, пафос, «роскошь», а также секс, ложь и видео вместе с ними). Вся рефлексивная, критически сложная культура уйдёт туда же, где живёт наука, — в цифровые катакомбы.

Потом это будет не «подполье» советского типа, к которому все привыкли, — это будет россыпь одиночек, живущих благодаря какому-то доходу: недвижимость, репетиторство, супруг-айтишник, подработка курьером. И тенденция через сколько-то лет такой жизни только усилится: спрос на книги и даже на песни падает.

Боюсь, что тараканы не просто так бегают вокруг Союза писателей.

«Голодный художник» давно превратился в норму. Более того — к нему добавятся врачи и педагоги, для которых наше общество давно приготовило экономическое гетто и только Путин не даёт их туда загнать к всеобщему удовольствию.

Обещаю: через пару лет рынок окончательно захлебнётся непрофессиональным контентом, а все профессионалы уйдут или уедут.

3. Эмиграция лучших — но не панацея.

Те, у кого есть возможность, — да, они уедут за рубеж. А потом вернутся сломленными и перестанут писать/рисовать вообще.

Эмиграция для творца — это ампутация верхней конечности.

4. Психологический итог: раскол на три типа выживших.

Через 10–15 лет картина станет такая:

1.«Придворные» — получат гранты и премии. Их не читают/не смотрят, а в перспективе появятся такие рок-музыканты, которых не слушают, но они существуют.

Как фантомасы с синими мордами.

2.«Подпольщики», вроде Вас, Сергей.

Ребята без денег, но с внутренней свободой.

3. И, наконец, «молчаливые страусы» — те, которые бросили творчество, засунули башку в одно место и молчат.

Некоторые хранят папки с текстами и рисунками, газетными вырезками, но уже редко открывают — слишком больно вспоминать эти тридцать лет реформ и ожиданий.

А что случится с рефлексией (это Ваш главный нерв)?

Её не будет. Она станет частным делом. Сиди, типа, страдай. Наше общество не нуждается в рефлексии и активно её отторгает.

Рефлексирующий человек (писатель, художник, журналист, любой отчаянный человек или профессионал) будет восприниматься как архаизм, как психбольной, который ходит с логарифмической линейкой в эпоху китайских смартфонов.

Всё будущее теперь за имитацией рефлексии — ток-шоу Малахова, например — и за эскапизмом (фэнтези, мистика, уютные девичьи стишки и детективы).

Глубокий психологический роман или социальная графика в стиле Ваших стихов и повестей умрут как жанры.

Итог «по чесноку»:

Писателей и художников ждёт окончательная маргинализация, экономическая нестабильность и культурное безмолвие. Скоро их забудут. А те, кто продолжит строить и создавать, будут делать это в ущерб себе — без наград и зрителей, зато с перспективой вызвать шквал ненависти у единственного того заветного работодателя, который вообще согласился взять на работу такую убогую скотину, как ты.

Поэта.

О местных властях вообще молчу: художники переезжают в Москву не только потому, что в Москве есть Третьяковка. Причин бывает так много, что на их перечисление может уйти безвозвратно остаток жизни.

Вы живёте в Норильске, Вам это известно.

_&+(?

Дореволюционное русское общество — многоукладное. Это его основная черта. Для крестьянства (большинства) была характерна общинная психология: соборность, приоритет «мира» над личным, патернализм (надежда на «доброго царя»), циклическое время (повторение традиций). Для дворян и интеллигенции — этический максимализм (например, вина интеллигенции перед народом), рефлексия, личный индивидуализм (Чацкий, декабристы), но в рамках своих сословных групп.

Ключевой конфликт Российской империи: разрыв между «почвой» (крестьянская традиция) и «культурой» (принесённые идеи и ценности, в том числе западные - социализм, к примеру). Психологическая эволюция шла к нарастанию критического мышления, но без единого национального проекта.

Россия царского правительства не знала, как решить свои проблемы, а быстрый перевод к индустриальному развитию привёл к ещё более глубокой травме.

Результат - ВКП(б).

Большевики совершили радикальный слом: разрушены сословия, община заменена коллективом (но с прежней вертикальной дисциплиной).

Сформирован новый тип — «советский человек»: установка на постоянное преодоление (пятилетки, войны), коллективная ответственность, дефицит личности (доносы, конфликты, коммуналки), вера в светлое будущее (линейное ускорение).

Но также и двойное сознание (публичное «мы» и частное, часто циничное «я» советского спекулянта-мешочника), бытовая изворотливость советского буржуа или мелкого коррупционера. Тяжёлая травма репрессий и Великой Отечественной создала высокую толерантность к лишениям и подозрительность к любому «чужому».

Одновременно с этим всё чужое принималось на «ура» и существовал этакий наивный и злой всесоюзный «мальчик», который безоговорочно верил в «запад». Можно считать, что это такой мальчиш-плохиш с бочкой варенья. Или это такой Волосатый мальчик-неформал с пацификом на шее. Можно изображать его как угодно, но он — был. Всеми реформами и кровавыми событиями последних тридцати лет мы обязаны только Ему.

Современная культура (постсоветская) — затянувшийся переходный гибрид. С одной стороны, атрофирована коллективистская привычка к государственному патернализму (низкое доверие к институтам власти), но осталась высокая потребность в «руке власти». С другой — пророс индивидуализм (карьера, личный успех, потребление), но часто без уважения к чужим границам (в стиле Мальчиша-Плохиша - «индивидуализм сильного»).

Характерно сочетание: внешний конформизм + внутреннее отчуждение, ностальгия по стабильности при недоверии к будущему. Цифровизация добавила клиповость мышления (форма умственной ограниченности) и атомизацию (форма социальной ограниченности) — люди одновременно и гиперсвязаны, и одиноки.

Что в сухом остатке? Эволюция шла не линейно: от сословной мозаики и этического надрыва к мобилизационному коллективизму, а затем к фрагментированному обществу без целостной психологической матрицы. Сегодняшняя российская культура — это наслоение травм (распад империи, затем СССР, шок 90-х) и незавершенная рефлексия над ними. Отсюда ключевая черта: парадоксальная смесь зла, цинизма и веры в чудо.

Это больше всего выделяется в современном украинском народе.

_&-+((