Что есть в слове нашем?

Я спала вечным сном.
Но вдруг прекратился он.
Я увидела то, что не надо:
Как река в словаре,мельчает,
Как из пьесы убрали сад,
Где рассвет обещал отраду,
А оставили только ад.

Невидимкой скользит цензура,
Не забор — паутинная нить.
И велит: «Зашивай глазуру,
Нам не нужно живность ранить».
Но за швами — не небо, а штукатурь,
И свобода хрипит «Прощай».
Песню вырезали из нотных дур,
Оставляя пунктир «Не вздыхай».

Говорят: «Это фильтр для блага,
Чтобы ты не споткнулась о свет».
Где-то рухнула старая драга,
А с ней истины стертый завет.
Блокировки — как черные лебеди:
Их не ждешь, но расправишь крыла
И фрагмент неизбежности встретишь,
Где нормальность ушла в зеркала.

Я тянусь к горизонту стиха,
А он — клавиша, что без звука.
Тишина вместо слова «греха»,
И пружиной свернулась разлука.
В каждом клике, приставленный пистоль:
«Слово Б можно, но с буквой вместо гласной».
И тогда понимаешь: тут соль
Не в той правде, что яркой и красной,
А в умении жить в темноте,
Не включая запретную лампу,
И ловить отголоски в решете,
Словно воздух — по капле из штампов.

Так проснуться, еще ли не кара?
Видеть мир, где из радуги — флаг,
Где не книга, а просинь угара.
Но я помню, там был и очаг.
Я хочу говорить, как умею,
Но мой голос — досмотр на посту.
Кто-то режет по кромке, жалея
Мою душу. Спасибо. Не ту.

Потому продолжаю дремать
Средь наклеенных масок на лица.
Блокировка умеет ломать,
Не дает ни взлететь, ни разбиться.
Но под веки вползает вопрос:
От кого эта вечная стража?
Если кто-то мне сердце унес,
Значит, то, что внутри — мне не важно?
Я была не права, что спала.
Только выбора нет в коридоре:
Или пустота, или зла,
Или правда — на выбор: которую?