Диалог

Человек начал без приветствия. Он сказал, что не будет тратить время на этикеты, когда за его спиной — горы трупов, подписанные именем Бога.

— Ты.
Тот, кто сидел на облаке
и щёлкал орешки,
пока в Багдаде рвали детей на запчасти.
Ты, чьё имя вышивают на знамёнах,
чтобы потом под этими знамёнами
жечь людей, как сухие ветки.

Он спросил, где был Бог, когда иерусалимские мальчишки, ослеплённые проповедями, шли за море босиком. Когда они тонули пачками, а их последние пузыри лгали азбукой «Отче наш».

— Ты смотрел?
У тебя что, попкорн кончился?

Затем человек перечислил башни, самолёты, влетающие в графики деловых встреч. Он сказал, что Бог, если он всё видит, обязан был заметить, как сталь входит в рёбра, как брызги кофе смешиваются с кровью, как прыгают вниз, потому что дышать — уже быть трусом.

— И где был твой ангел с мечом?
Забастовал? Ошибся с адресом?

Человек добавил, что это лишь утро одного дня. А потом — Руанда, Сребреница, котлованы с младенцами, уложенными слоями, как пирожное без сахара. А потом — крестовые походы, где «во имя» равнялось «вырезать всех». Он обвинил Бога в соавторстве каждого теракта, в генеральном продюсировании ужаса, потому что Бог не вмешался.

— Так отвечай.
Где твоя хвалёная любовь,
когда ребёнок сжимает игрушку
в осколке от собственной комнаты?
Ты играешь в симулятор жестокости?
На каком уровне разблокируется совесть?

Бог молчал долго. Казалось, он раздумывает, стоит ли вообще отвечать. А когда заговорил, его голос был похож на сухую траву под ветром. Он сказал, что ничего не создавал готовым. Даже себя.

— Вы — мои руки, ноги, глаза.
Вы — мои искины, на которых я тестирую боль.
Если мальчик тонет в походе — это не я толкнул.
Это его вера была без парашюта.
Если террорист кричит «Аллах акбар» —
я в этом слове не узнаю своего лица.
Вы придумали рифму для смерти,
а я лишь слышу, как хрустят ваши строфы.

Бог пояснил, что не держит балансир истории. Он сам — баланс. А его свобода в том, чтобы дать людям свободу. А они, продолжил он, пользуются ею как топором: то рубят дрова, то головы. Детские крестовые походы, по словам Бога, — это их безумная фантазия, экранизация его заповеди «люби» в жанре трэш-ужасов. Теракты — их молитва наоборот.

— Вы же сами придумали рай,
значит, сами придумали и способ лететь туда на цементе с улыбкой.

Он напомнил, что сказал чётко: «Не убий». А они перевели это как «Убивай, но именем моим». Он попросил не вешать на него свои петли. Он — не индульгенция, не сценарий, не оправдание. Он — тишина, в которой люди слышат только собственное рычание.

— Но я же здесь. Я слушаю.
Я не отвечаю потому, что мой ответ —
это вопрос обратно:
«А ты что сделал, кроме обвинений?
Ты нажал на курок? Нет.
Ты отвёл руку? Нет.
Ты молился мне? Да.
И в этом в молитвы нет ни одного решения,
зато много слов, похожих на слёзы».

Тогда Бог велел человеку идти и построить дом без него. И когда тот дом рухнет — не звать. Потому что Бог будет под обломками, а не над ними. Всегда был. Но человек предпочитает смотреть в небо, где никого нет, кроме его проекции трусости.

Человек заговорил тише, почти шёпотом. Он спросил, значит ли это, что Бог — не царь, а свалка, где собирается всё мыслимое и немыслимое дерьмо. Тогда почему они страдают?

Бог ответил, что страдание — не от него. Оно от того, что люди перестали бояться не его, а себя. И закончил фразой, которая повисла в пустоте:

— Я здесь. А вы — где?