Виселица

Я нёс эту правду, как ржавый металл,
в кармане тяжёлом от лишних имён.
Он рядом смеялся.
А я понимал,
что каждый наш вечер уже обречён.

Она опускала глаза на асфальт,
ломала слова, будто тонкий табак.
И мне становилось страшнее стократ
от пауз её и случайных «вот так».

Я мог бы сказать.
Одним выдохом - всё.
Про ночи, про пальцы, про тёплый подъезд.
Но голос внутри превращался в песок,
и правда срывалась куда-то с небес.

Он что-то рассказывал, щурясь на свет,
не зная, как близко стоит тишина.
А я между ними - как сломанный нерв,
который болит, но молчит дотемна.

И город висел на последнем гвозде,
фонарным узлом затянув провода.
Я тысячу раз подходил к той черте -
и каждый раз падал обратно туда.

Наверное, легче остаться никем,
чем стать для кого-то концом февраля.
Но правда во мне разрасталась, как дым…
И медленно вешала прежде меня.



Домой мы пошли через мокрый проспект,
где лужи дрожали от редких машин.
Она отставала на несколько лет,
хотя между нами - минуты и жизнь.

Он шёл впереди, поджигая слова,
рассказывал что-то про завтрашний день.
А ночь над кварталом была такова,
что даже фонарь отбрасывал тень.

И вдруг на мосту, где шумела вода,
где ветер срывал объявления с стен,
я всё-таки выдохнул тихое:
- Да…
Есть вещи страшнее предательства вен.

Он встал.
Обернулся.
И мир замолчал.

Лишь поезд под нами гремел в темноте.
Я долго, сбиваясь, почти не дыша,
рассказывал правду о ней и о мне.

Она не кричала.
Смотрела в реку,
как будто давно ожидала финал.
А он только сжал побелевший окурок
и что-то беззвучно губами сказал.

Потом засмеялся -
так странно и зло,
как люди смеются у самой беды.
И тихо ответил:
- Мне всё равно.
Я знал.
Только верил, что это не ты.

И в этот момент стало холодно так,
что воздух ломался о кромку перил.
Она вдруг шагнула куда-то во мрак,
как будто её этот город забыл.

Ни вскрика.
Ни жеста.
Лишь чёрный рукав
на миг промелькнул над февральской водой.

А он не бросился.
Только стоял,
убитый сильнее, чем если б живой.

Сирены вдали разрывали квартал,
река уносила чужие огни.
Он медленно сел на промёрзший металл
и вдруг прошептал:
- Мы остались одни.

С тех пор каждый вечер, когда снегопад
стирает дома и гудки поездов,
мне кажется - мост всё качается в такт
той правде, что стала тяжёлой петлёй.

И если услышишь над тёмной водой
три шага, которых уже не найти, -
то знай: это город идёт за тобой
и шепчет чужими губами:
«Молчи».