ДОЧЬ

ДОЧЬ
Габриэль Бейтс

Я искала старое знание,
которое могла бы сделать новым.
Обезроживай скот, когда знак — в ногах.
Убей ласточку — и в молоке появится кровь.
Копай в новолуние, обрезай ветви при полном свете.
Весь день до самого вечера я читала в своем кабинете на третьем этаже.
Один отрывок — о лопатах — напомнил мне
о том, как мы с мамой пересекали то зеленое пастбище,
прежде чем снова похоронить её мать — на этот раз ближе
к нашим покойным родичам, тем, что гнали самогон.
Мертвые не могут спать, если ты вечно шумишь;
но я не знала ни единой души моей крови,
которая, умерев, хотела бы спать дольше четырех дней.
Женщины — особенно — вечно жаждут
проснуться, вздрогнуть нв траве, вздохнуть.
В час самой страшной боли в моей жизни — я была тогда далеко от Юга,
сжимая живот и беззвучно крича,
я увидела, как ко мне подошла она — ненасытная, с широко распахнутыми глазами.
Вбирая мою боль — всё глубже и глубже. Словно любовник,
после слишком долгой, мучительной разлуки
жадно пьющий — столько, сколько способен вместить за раз, —
черты лица,
веснушки,
глаза возлюбленной.
Я не знаю, кем она была, но она принадлежала мне.
Её могилу оставили открытой на всю ночь,
обрекая её вечно тянуться к нашей жуткой музыке.
Я чувствовала всем своим нутром:
я полна сыновей — сыновей, с которыми мне предстояло умереть,
пока они еще таились внутри меня;
поэтому, когда я узнала, что под сердцем у меня, возможно, дочь —
мне пришлось пройти много миль,
в то время, когда знак поднялся высоко — в колени,
и сами колени тонули в снегу,
а древесный сок, замерзая в стволах, с треском
раскалывал их посередине — оставляя длинные рваные раны,
линии, которые ребенок раздвинул, чтобы войти в этот мир —
уже вырытые, но еще не прорезанные мною.

Daughter
Gabrielle Bates

I was looking for an old knowledge
I could make new.

    Dehorn your cattle when the sign’s in the legs.
    Kill a barn swallow, get blood in your milk.
    Dig by the moon’s dark, prune by its light.

I read all afternoon in my office on the third floor.

A passage on shovels reminded me
of crossing that one green pasture with my mother

before we buried her mother again, closer
to our dead kin, the dairy bootleggers.

The dead can’t sleep if you’re always making noise,
but I have never known a soul with my blood
who wants to sleep, once dead, more than four days.

The women, especially, are always wanting
to wake up, shiver in the grasses, sigh.

The worst pain of my life, I was far from the South,
holding my belly, screaming in silence,
and one came to me, ravenous, her eyes widening.

Taking my pain in and in. Like a lover

after a too-long, anguished absence
drinking, as much as they can at one time,

the expressions,
freckles,
eyes of the desired.

I don’t know who she was, but she belonged to me.

Her grave had been left open overnight
leaving her to grasp after our awful music forever.

I felt myself all the way down
to be full of sons, sons I would die with
tucked inside,

so when I found out I might be rounding with a daughter—
I had to walk many miles

when the sign was high in the knees
and the knees were bent in snow

and sap, freezing in the trees, split
loud slits up their middles,

lines a child pried open to enter

dug, but not yet cut by me.


Copyright © 2026 by Gabrielle Bates. Originally published in Poem-a-Day on May 8, 2026, by the Academy of American Poets.