Деревенская проза в эпоху технического прогресса

 50-летию повести Валентина Распутина «Прощание с Матёрой»

Валентин Распутин (1937-2015) опубликовал «Прощание с Матёрой» в 1976 году (ровно 50 лет назад), будучи зрелым писателем, когда уже вышли, например, его знаменитые «Уроки французского». В «Прощании…» в полную силу звучит тот самый авторский «голос, который… словно намагниченная особым манером струна, сам притягивал к себе необходимые для полного и точного звучания слова».

Посвященная последним месяцам деревни Матёра (в названии, где сплелись слова «мать» и «матёрый», то есть «мощный», «давний», «проверенный» ясно виден прообраз Родины предков), которую скоро затопят в связи с строительством ГЭС, эта повесть – и реквием по уходящей крестьянской России, и классический образец «деревенской прозы» – одного из самых заметных направлений отечественной литературы, начиная с 1960-х годов, наиболее яркими представителями которого являются Василий Шукшин (1929-1974), Виктор Астафьев (1924-2001), Василий Белов (1932-2012), Фёдор Абрамов (1920-1983), Владимир Солоухин (1924-1997), Владимир Крупин (1941) и другие.

В «Прощании…» отразилось всё важное, ценное, что «деревенская проза» дарила и дарит своим читателям.

Не в последнюю очередь это живой, образный, ёмкий язык. Природа и люди здесь изображены с той точностью, которую могут дать только писательский профессионализм, во-вторых, и любовь к тому, о чём ты рассказываешь, во-первых. «Там, где течение было чистым, высокое яркое небо уходило глубоко под воду и Ангара, позванивая, как бы летела в воздухе». Характерны для этого языка и слова, которыми такой мастер, как Распутин, не злоупотребляет и о значении которых недеревенский читатель догадывается только по контексту: «дивля», «кукованье», «кросна» или, к примеру, «запарник» – не вредный начальник, что «парит» подчинённых, как можно было бы подумать, а чайник для заваривания. Слова эти, непривычные для городского слуха, и музыкальны, и уместны, и в который раз удивляют возможностями русского языка как универсального инструмента в конкретных обстоятельствах – месте, людях и ситуациях.

Этими же словами с обескураживающей прямотой описываются недостатки «городского», «большого» мира. Где человек «какой как есть не живёт, а всё норовит притворяться», «и вот он мечется, мечется… Где можно шагом пройти, он бежит». Конечно, из «большого» мира приходят техника, технологии, цифровизация… «Машины на вас работают. Но-но. Давно уж не оне на вас, а вы на их работаете… Уже не до себя, не до человека… Сила вам нонче большая дадена. Ох большая!.. Да как бы она вас не поборола, сила-то эта… Она-то большая, а вы-то как были маленькие, так и остались».

В противовес этому широко представлен сельский образ жизни как  максимальная, веками отточенная адаптация существования человека к его психологическому, физиологическому и пр. устройству. Когда и вся деревня, и каждый её житель с рождения до смерти находится «внутри происходящих в природе перемен, не отставая и не забегая вперёд каждого дня».

На этом фоне не столь значима даже наивность, «отсталость» деревенских жителей, приобретающая порой комическую окраску. В «Прощании…», например, подруги старухи Симы недоумевают, как она «могла видеть Москву, если никто из них не видел? Ну и что, если рядом жила? В Москву, поди всех подряд не пускают».

И ключевую проблему недеревенского мира – забвенье Божьих заповедей – «деревенщики» не боялись называть ещё тогда, в советское, «нерелигиозное», во многом «антирелигиозное» время. В «Прощании…» эту проблему озвучивает чуткая справедливая Дарья, центральный персонаж повести: «Люди своё место под Богом забыли… Мы не лутчей других, кто до нас жил… Накладывай на воз столь, сколь кобыла увезёт, а то не на чем возить будет».

В отличие от «городского», заполошного и опасного мира, основу душевного устройства большинства героев «деревенской прозы» составляют интуитивная или осознанная близость к Богу (хотя в Матёре церковь «приспособили под склад», та же Дарья горячо молится и самое дорогое определение у неё – «христовенький») и глубокое чувство рода, связи поколений.

Вообще, вся «деревенская проза», даже те острые журналистские очерки, с которых она начиналась в 1950-ых, – не об актуальности самой по себе, но о цене, достоинстве сегодняшнего дня как фрагмента вечности, звена, соединяющего прошлое с будущим. И «Прощание…» Распутина, конечно, не исключение. Среди ключевых эпизодов повести – рассуждения Дарьи о своей ответственности (в том-то и дело, что подход «а как она, неграмотная старуха, могла бы повлиять на решение о строительстве ГЭС?» к этой героине неприменим) за происходящее. Ответственности и перед Богом, и перед родом. «Сколько их было, прежде чем дошло до неё, и сколько будет после неё!.. Что должен чувствовать человек, ради которого жили многие поколения?..».

В повести на этот вопрос отвечают все разом – и нынешние, и ушедшие: «Чё спрашивать-то? Это только вам непонятно, а здесь всё-всё до капельки понятно. Каждого из вас мы видим и с каждого спросим. Спросим, спросим. Вы как на выставке перед нами, мы и глядим во все глаза, кто чё делает, кто чё помнит. Правда в памяти… У кого нет памяти, у того нет жизни».

Несмотря на то, что для «Прощания…» в целом характерен сильный эмоциональный фон, один из самых трогательных моментов повести – когда «бабушки и дедушки везли с собой ребятишек, зазывали и вовсе посторонних людей, чтобы показать землю, из которой они вышли и которую позже будет уже не увидеть и не сыскать».

В известном смысле эту же задачу решает и автор «Прощания…», и, в целом, «деревенская проза»: показать читателю, какой бы этап индустриализации, цифровизации и пр. он ни проходил, ту землю, что его вырастила, где его корни. Деревня была основой России – и царской, и советской. Предвоенная индустриализация, Великая Отечественная война, послевоенное восстановление – всё это пройдено прежде всего за счёт и силами крестьянства, часто – за пределами этих сил (об этом, например, «Привычное дело» Василия Белова). Да и сегодня хлеб, который мы едим, выращивает не искусственный интеллект на удалённых серверах.

Деревня в «деревенской прозе» – это лишь во вторую очередь сельская экзотика: размеренная жизнь, свежий воздух и парное молоко по утрам... Главная печаль «деревенщиков» – в людях исчезает многое , что составляло нравственную основу сельской общины, – открытость, незлобие, совестливость, простота. И это уже не грусть о прошлом, а тревога о новом. Которое никогда не приживётся не то, чтобы без старого, но без того лучшего, честного, надёжного, что в нём было. В этой тревоге «деревенщики» куда современнее самых ультрамодных, в том числе литературных, течений.

(«Независимая газета», 30 апреля 2026 г., в сокращении)