Повесть вне времени. Глава 1

Людей не интересует истина. Они озабочены только тем, чтобы мир был адекватен их представлениям о нем.

В.Верещагин


   ***
   Лето о две тысячи десятое, с Рождества Христова, выдалось знойное, душное.
Аспидово лето, судари мои.

   Столичные жители, в массе своей, существа нежные, дубленостью кожи не одаренные, оставив дела и труды на благо отчизны, правдами и неправдами выправив отпускные билеты, кому это потребно было, и вольные прожигатели папенькиных, матушкиных и иных тетушек, наследств, матерые отставники столичных департаментов, и гвардейские офицеры, жулики Cытного рынка, и острожная шляхта с Лиговки, … Все, все потянулись за город, под сень Бабловского и Александровских садов, в комариные пущи ………, За Мурманскую дорогу, в Разгуляево …
 На личных и наемных фиакрах, чугункой, на самокатах и просто на своих двоих.

 И выжженные Солнцем пирамиды и парфеноны Пальмиры опустели. Осталась лишь всякая, незавидная, человеческая мелочь, - асессоры да адъюнкты, поручики и сонные городовые, да и те, впрочем, по большей части в центре, на Невском, вдоль некогда прохладных скверов, пляжей Петропавловки, да в тенистых кущах Летнего сада. А уж на Cреднем их и не насвистишься. Потому как народ там поплоше, да попроще, а уж заезжих с Европ бюргеров туда только в кирху святого архангела Михаила заманить можно, да и та уже третий год, как на ремонте, заборами огорожена.

  Так что, петербуржский обыватель  Лев Николаевич Мышкин к месту своей новой службы, шел, оплывая в полдневном зное, утирая влажным платком потную лысину и бормоча, по обыкновению, себе под нос, некие,  созвучные настроению , поэтические строки:

-  Я оплывал в полдневный зной, И лето бледною грозой, с небес грозило нам…

   А небо действительно наливалось  синюшной бледностью, но нарыв этот никак не хотел прорываться освежающим ливнем. Тужилось, тужилось….даже погромыхивало где-то  далеко,  за Ржевкой,  но и только.

   Третьего дня Лев Николаевич принял предложение занять должность инженера по счетным машинам института оптики, и теперь направлялся на Биржевую линию, что бы приступить к своим новым обязанностям.

  Зарплату обещали небольшую, но одинокому мужчине, в немолодых уже летах, выбирать не приходилось.  Ни выбирать, ни загадывать. А только кланяться, да благодарить судьбу, что не остался на старости лет без куска хлеба, да крыши над головой. С крышей, впрочем, тоже, не все еще ясно было.

   И вот он, выкатившись вместе с толпой из жаркого жерла подземки, окунулся в знойное марево, над раскаленной мостовой и пошел себе, вздыхая и шевеля губами, пережевывая назойливые стихи, в сторону Тучкова переулка и едва не сшибся с неким одноногим инвалидом, что шел навстречу,  мерно стуча костылями о брусчатку.

   Инвалид был примечателен. Черная грива волос падала на плечи. Худощавое лицо, словно выжженное зноем, оттенок имело мореного дерева . Глаза, в глубоких впадинах, смотрели сурово, и блеск их выдавал явную чахоточную нездоровость, но притягивал, и подняв взор Извеков вздрогнул и машинально отступил в сторону.

   Человек этот, вроде бы и люмпен, из тех пьющих горькую люмпенов, что обычно собираются в стаи на задворках Николаевского вокзала, но одет был чисто и ухоженно. И стрелка на одинокой штанине говорила о близости заботливой женской руки.

  Да вот и сама она стояла рядом, полная, в годах, с одутловатым лицом пьющей русской бабы, но чистенькая, в сатиновом сером платьице, и даже с каким-то кружевным платочком на шее.

   «Что за странная пара?»- подумал было Мышкин, пока инвалид буравил его черными глазами, но тот вдруг мотнул головой, словно сгоняя надоедливую муху со щеки, и хрипло сказал: -«Ступайте себе, сударь. Да по сторонам смотрите внимательней. Неровен  час…»

   Как в воду глядел!

  Впрочем,  оценить  пророческие слова Мышкину довелось много позже.

  И они разошлись, и пошли каждый в свою сторону. И с этой мимолетной встречи началась наша необычная история, случившаяся  на берегах Невы, знойным летом десятого года нового века, новой тысячи лет, что начала писаться с чистого листа, на изломе жизни нашего героя.

  А мы, набравшись терпения, последуем за ним, помня,  что зной будет недолог, ветер и дождь очистят перспективу нашего сюжета, и даст Бог, нам хватит времени и сил описать, что было, придумать что будет, и запомнить, что есть окрест нас, ныне.

   ***.
   - Здесь, сударь, мы устроим классы для записных студентов. И курсы откроем для программистов и сетевых инженеров- широким жестом указывал Мышкину аудитории, нынешний его начальник, декан, расположенного в здании на Биржевой линии, факультета Вадим Алексеевич  Заброда-Вольский, - И студенты сии, будут наши уже, с потрохами. Потому, как планируем мы, ни много ни мало, мегафакультет в институте открыть. По примеру Лондонского Рокфелеровского центра. Планы огромные, так, что Вам, Лев Николаевич, работы будет много. Осваивайтесь.

   - Да мы, работы-то, Господин управляющий, не боимся. Знаете,  присказка была: «Ты работа нас не бойся, мы тебя не тронем!».

   Вольский хохотнул, пожевал губами – Ну, на лентяя, Вы сударь не очень походите, и судя по тому, что о Вас сообщал господин Якобс, отличаетесь отменной работоспособностью, и въедливым умом. Так что, сработаемся, полагаю. А обращаться ко мне можете «Вадим Алексеевич». У нас тут просто. Без чинов.

   И вдруг спросил: - А что, за история, Лев Николаевич, у Вас приключилась в Кейптауне? Мне Калли Якобс, на рауте в посольстве, какие-то совершенно жуткие вещи рассказывал, atprivate, как Вы шамана местного, на чистую воду вывели, и вроде как, даже смертоубийство раскрыли. Так -то правда, или нет?

  -Совершеннейшая…байка, Вадим Алексеевич. - сухо ответил Мышкин, и дернул щекой.
  – Фантазии и пустые придумки, даже и комментировать неохота.

  - Даа…А мне казалось, «буры», от бога, полетом фантазий обделены напрочь. Чем-то Вы Якобса напугали до чертиков, что он мне о Вас рассказывал, а сам все по сторонам башкой вертел, словно скоромный анекдотец поведать хотел.

  - Ну да ладно, - милостиво закруглил тему Вольский, опять пожевал губами, - приступайте, сударь. К сентябрю мы должны успеть развернуть классы. И реестрик…Реестрик мне предоставьте незамедлительно. И повнимательней будьте. Неровен час…

   Да, что ж Вы, сговорились...?!

   Вольский удалился, а Мышкин вздохнув вслед начальственной спине стал уже и обустраиваться.

  Из старого, письменного стола выгреб целую кучу, забытых кем-то бумаг, сортировать стал, выбирая, что выбросить, а что оставить.

   А были там служебные записки, на гербовой, и какие-то заметки, на простой.
 Известные чиновничьи «Соизвольте выдать подателю сего» и «Довожу до сведения».
Мусор, одним словом.

 Но вдруг на одном листе, словно бы пожелтевшем, выгоревшем под солнцем, в старой, обтрепанной тетради, прочиталось странное:

   «...В год неспокойного солнца случилось много странных смертей. И внешне все выглядело так, словно человек ушел и дописал последнюю страницу в книге судеб, и досказал все ,что хотел досказать, и не было в его смерти ни злого умысла ,ни вмешательства высших сил.
Но было там все.
  И разматывая нить событий, находили мы и последнее желание, но вызвано оно было злым умыслом близких или далеких ,те же в свою очередь были спутаны сетью сложившихся обстоятельств, случайно оказавшихся на пути высших сил, и нить эта уходила в неведомый нам мрак, где ,словно глаз Циклопа ,смотрело на нас ,безжалостно и неумолимо ,распятое протуберанцами Солнце..."

   Эти, неизвестно кем, записанные слова, так жутко прозвучали в тишине кабинета, так совпали с обрушившимся на Петроград зноем…

  И словно бы услышав их, из-за мертвенных остовов зданий оптического института выкатилось, жадно вглядываясь в распахнутое настежь окно, полдневное светило.

   ***
   Тем-же жарким июльским днем, Марфа-сотница, вдова отставного сотника Чигиринского полка, вышла по Макаровской набережной к Волковскому переулку, и застыв на пешеходной полосе невидяще смотрела на летящие мимо самокатной повозки. Уже некоторые из них притормаживали и ожидали, не ступит ли наконец странная женщина на дорожное полотно, но не дождавшись, нервно сигналили, и вновь набирали ход. А она, стояла и белый тополиный пух вскидывался у ее ног и вновь покорно ложился на полотно асфальта.
 

   ***
   Лев Николаевич Мышкин, к пятидесяти годам умудрился потерять все, что обычно мужчины к этому возрасту приобретают. Семью, любовь детей, обеспеченную за годы беспорочной службы, старость. Не сказать, что бы он был уж так в этом виноват, но что-то такое видимо все-таки в нем было, раз уж он теперь к месту, и не к месту повторял: « Божьи мельницы мелют медленно, … но верно.»
  Покорности к судьбе ему это не прибавило, взрывной характер его не стал мягче, но только стал он задумчив, и все чаще и чаще цепенел в какой-то не всегда объяснимой печали, перебирая в памяти, только ему ведомые , события и лица.
   Что ж, читатель, и неведомый друг мой, дорогое и нужное нам, бывает странным .
  И ныне, когда уж коридоры и кабинеты дома на Биржевой опустели, он шел  гулкими переходами, спускался по витой мраморной лестнице и вдруг замер, когда на одном из пролетов, перед ним встали, невиданные, выше человеческого роста, окутанные зеленым  малахитом, туманные зеркала.
   И в сером сумраке призрачного тоннеля, светлым , полупрозрачным облаком, соткалась женская фигурка.

   ***
   - А я говорю, сударыня, нельзя Вам сюда! Уж, никак нельзя! – горячился пожилой сиделец, на вахте.- Да и нет уж никого в здании.… Куда ж Вы пойдете-с?

   - Да, странный Вы человек, не нужен мне никто. Мне бы в кабинет на «фабричной» лестнице, о третьем этаже, налево. Там дочь моя работала, и вещи ее остались…Вот что мне надо. Да мне и господин Вольский разрешил, что ж он Вам, не передавал, разве?

   -Да ведь Вы же и нумера не говорите…. А что за кабинет? Никто нам ничего-с не передавал, и распоряжений никаких не было, помилуйте.

   А Марфа уже плакала, и цепляла сидельца за суконный рукав, и все говорила и говорила, что дочь ее работала здесь, а тому уж, как неделю, нет ее, и куда исчезла, никто не говорит, а только разводят руками, словно сие тайна великая. А она вдова, живет с малой мужниной пенсии, и на полицию надежд никаких. Спаси Бог, господин Вольский, позволил вещи, забрать, которые остались. Дома даже дагеротипной карточки не осталось. Аккурат, перед тем, дочь альбом на работу унесла, показать кому-то. А что ж на могилку-то?  Да и где та могилка?

  -Да ведь я же не окаянный какой, сударыня – взмолился сиделец , –Да только ведь нет уже никого. День то – пятница. И присутствие давно закончилось…Кто же в такую жару, да еще на работе будет париться?

  -А ведь, пожалуй, что и есть такие.- Донеслось вдруг с лестницы, и женщина, вскинув заплаканные глаза, увидела, как с лестницы спускается некий юноша, в светлой льняной рубашке, и призывно машет ей рукой.

   Да что еще и не почудиться страдалице, который день плачущей, когда все вокруг, как в тумане.

   Словно в зеркале, темных вод.

   Тут и юноша, в светлых одеждах, с бирюзовыми глазами… То еще видение!

   А подошедший к вахте, господин, оказался, вдруг, вроде как, и совсем не юноша, а уже и в очень приличных годах. Лысоват, …ну так, что ж? Фигура вот, только по юношески стройная, а синие глаза , совсем не выцветшие с возрастом, смотрят так внимательно и участливо… И словно светятся изнутри непонятным светом…

   «Господи, и о чем же я думаю…?»,  - ужаснулась Марфа, но рукав сидельца выпустила из ладони, и подалась вся к неведомому, как ей казалось, избавителю.

  Да и он, не чинясь, взял ее за руку, и странное спокойствие, словно надежда от этой встречи, слетело на вдову, и вся она вдруг обмякла, и пошатнулась, и всхлипнув утробно, другой рукой оперлась на стол смущенного цербера.

   -Вы, вот только, не волнуйтесь. - сказал ей Мышкин (А кто-же еще? Ведь именно наш герой и сошел к отчаявшейся женщине с мраморных ступеней.)
   - Вы вот что, давайте пройдем ко мне, выпьем чаю, успокоимся, и Вы мне все и расскажете. Вы ведь пропустите нас, любезный?

  И страж у врат отступил, махнул рукой, и сказал обреченно:»- «Ну, смотрите сами, господин Мышкин…»

  И это было третье, и последнее предупреждение ему, за этот долгий день.