00 122

будит карусель, стучащаяся в окна
насмешкой жёлтый свет фонарный бередит
бессонница-бастардка, ты ведьма вне закона
не знающая клятвы «леча, не навреди»
и снег кружит и прячет
как мальчик — сдутый мячик
свой хохот, это значит, что жёлтый дом зовёт
вот двери нараспашку, потёртая рубашка
уже стянула руки, потуже — и вперёд
не разбирая улиц, витрин, прохожих, снега
не видя света в мире, убитом декабрём
поэт смиренно тащит с собой багаж из тела
но сердце весит больше, наверное, как дом
откуда он ночами с бесцельными речами
как раб, а не начальник сбегал от суеты
хоть дома оставаться велели боги танца
но круг вещей замкнулся надгробием плиты
ты нищий, но не строгий
не разобрав дороги
стоптал по кости ноги
ты что хотел найти?
Грааль святой и камень
который всеми правил
как пастор в старом храме
на проклятом пути
страдая, жив останусь, ты повторял, как мантру
любя, воскресну снова, ты убеждал себя
и да, то была правда, но чёрный ворон каркал
но чёрный ворон злился безумием костра
и слепо за плечами шептал на ухо нежно
что тихо и безбрежно ты можешь соскользнуть
на ложе в сладкой неге и, дымом опьянённый
тебе не надо тщиться и отправляться в путь
зачем тропинки мерить, зачем творить и верить
желай — и будет сахар течь по твоим рукам
но ты не знал ответа, проглатывая прелесть
крючком язык поддевшей, быть может, навсегда
невинная потеря
замкнулись плотно двери
петлёй на дни недели
до глупого конца
и долго плакал нищий
не строгий, но убогий
не разобрав дороги
убийцы, подлеца
ты плакал, знаю, долго над светом тусклых истин
поил семя от жизни, но дерево мертво
и под конец, уставши, ты ворона обидел
тебе было не больно, быть может, всё равно
отринув мёд и письма, забыв сны и стихами
отпев свою кончину, ты встал с кровати слёз
и засмеялся детски: «прости меня, земля, я
знал, что это было, я знал, что не всерьёз
вздымай грудину воздух, пали шальное солнце
кружи воронья стая, я знаю, кто таков»
и, растворившись в слове, он верил, что вернётся
без имени, без тела, без страха, без оков