Поэма. Песнь воспоминания о признании к Ми... II

Я помню ночь, но тише и длиннее,
Чем та, где Ми... вспыхнула во мне;
Как будто мир, став сумрачней и немее,
Всё ж продолжал склоняться к той весне.

И после слов — не грянуло ответа,
Не дрогнул свет за тканью тёмных штор;
Лишь тишина, как поздняя примета,
Легла меж сердцем и теченьем пор.

Но не пустой была она — о нет.
В ней что-то медленно менялось и дышало;
Как если бы едва рождённый свет
Учился жить, когда тепла не стало.

И я внимал той медленной тиши,
Где звук ещё хранит своё движенье;
Как слушают под сводами души
Не голос — но его исчезновенье.

И лист лежал уже не бел и нов,
Но тронут тенью долгого молчанья;
Как берег, переживший ход ветров
И всё ещё хранящий их дыханье.

Мне чудилось, ещё один аккорд,
И мир опять откроется, как прежде,
Но только дождь сходил с соборных сводов,
Как плач, уставший верить в неизбежность.

И в этот час меж мороком и мглой
Я вновь услышал музыку чужую;
Как будто кто-то звал меня собой
Сквозь ночь, уже не светлую — иную.

И я пошёл туда, где гасли свечи
Под низким сводом старого трактира;
Где тени становились всё незрячей,
А время шло медлительно и сыро.

Там было пусто. Лишь хозяин сонный
Смотрел в окно, где стыл осенний дождь;
И запах дыма, терпкий и бездомный,
Вплетался в стены, как остывший гость.

На старых балках копоть залегла,
Как память вечеров, давно отпетых;
И тусклая, остывшая зола
Ещё хранила отблески рассветов.

И своды, почерневшие от лет,
Казались ниже в сумраке туманном;
Как если б сам трактир хранил ответ,
Который не был никому желанным.

Лежали кружки вдоль сырых столов,
Где прежде смех не умолкал до утра;
Теперь же только редкий скрип полов
Тянулся вслед за ветром из-под трапа.

Но у стены, где прежде в час вечерний
Сходились люди слушать древний лад,
Сидел всё тот же бард — теперь смиренней,
И лютня в его пальцах шла на спад.

Он был всё так же тих. Но в этой тиши
Уже жила надломленная нота;
И песнь, уставшая служить,
Сама в себе искала поворота.

И он запел. И сумрак стал теснее.
Не потому, что ночь была темна —
Но потому, что в голосе сильнее
Теперь звучала чья-то тишина.

И песнь текла — не пламенем, как прежде,
Не зовом, прорывающим предел;
Но как огонь, укрытый в тёмной вежде,
Который гаснуть всё же не хотел.

Он пел не так, как в прежние года,
Когда янтарь дрожал в высоких чашах;
Теперь в напев входила иногда
Та пустота, что остаётся в павших.

И каждый звук, как медленный ожог,
Рождался не из жажды быть услышан;
Но словно кто-то через голос мог
Хранить одно дыханье в мире зимнем. 

Он пел о страннике, что шёл один
Сквозь города, укрытые туманом;
И каждый вечер, средь чужих равнин,
Казался сердцу прожитым обманом.

И был тот путь — не яростным скитаньем,
Не бегством в ночь от собственных следов;
Но медленным и долгим ожиданьем
Средь незнакомых улиц и мостов.

Он шёл туда, где в окнах на закате
Дрожали отблески чужих огней;
И каждый свет в вечернем перекате
На миг казался вестью перед ней.

Порой в толпе, у каменных аркад,
Средь пёстрых тканей, дыма и базара,
Ему мерещился знакомый взгляд
И сердце отвечало слишком старо.

Но стоило приблизиться — и вновь
Лишь ветер шёл меж лиц чужих и бледных;
А в нём самом не убывала кровь
Той тихой боли, ставшей беспредельной.

Бывало ночью, у речных огней,
Когда вода дрожала под луною,
Возникал в бликах свет её очей
Над чёрной, опрокинутой водою.

И он вставал — ведь звал его давно
Не блеск волны, а память чьей-то силы;
Но оставались только ночь и зов,
Что шли за ним сквозь улицы и ливни.

И мир вокруг, окутанный ночным,
Уже терял привычные границы;
И странник стал внимательней к живым
Безмолвным знакам сумрачной столицы.

Он стал внимать дождю, как будто в шуме
Сквозило тихо Ми… всего лишь раз;
И каждый ливень в сумраке угрюмом
Казался осколком полуночных фраз.

И если ночь склонялась к крышам ниже,
Когда луна бледнела над рекой,
Ему казалось, где-то рядом дышит
Тот светлый голос, ставший тишиной.

И лютнист умолк на миг. Лишь треск огня
Прошёл по залу, сумрачный и редкий;
А дождь за окнами, как болью дня,
Стекал по стёклам медленно и едко.

И я смотрел — не в песнь, а глубже,
Туда, где звук уже не знает слов;
Где человек становится недужен
От слишком долгой верности без снов.

И в этот час мне сделалось впервые
Так ясно всё средь сумрака и сна,
Что есть пути, ведущие к живому,
И есть любовь, что длится без конца.

Свеча дрожала у стены трактира,
И тень её качалась, как вода;
А менестрель сидел — усталый, молчаливый,
Как будто не вставал уже года.

И за окном, в сыреющем дворе,
Где дождь стекал по выступам гранита,
Тьма медленно качалась в серебре,
Как песнь, ещё не ставшая прожитой.

На старых досках тускло золотясь,
Лежали отблески усталого камина;
И ночь, склонившись к ставням, не таясь,
Дышала влагой с пристани и тмина.

Временами ветер, проходя сквозь щель,
Касался струн дрожаще и неровно;
И слышалось, трактир доселе пел
Всем тем, что в людях гибнет безымянно.

Никто почти не слушал. Лишь у входа
Старик дремал под скрип дождя и крыш;
И песнь текла так тихо и свободно,
Словно ей внимала только тишь.

Но в этой тишине, сырой и лунной,
Где свечи дым смешался с мглой ночной,
Ещё жила та медленная струна,
Что раз связала имя с глубиной

И он запел о городе осеннем,
Где башни стыли в мареве дождей;
Где странник шёл, как дух уединённый,
Средь гаснущих дворов и площадей.

В приморских землях, где сырой туман
Лежал на крышах солью и золою,
Он видел тень меж узких ставен там
И сердце вновь наполнилось Тобою.

Казалось, стоит сделать только шаг —
И дрогнет свет за тонкой занавесью;
Но ветер гас в обветренных дверях,
И улицы опять дышали взвесью.

Он шёл сквозь рынки, гавани, мосты,
Через говор чуждый, медленный и хриплый;
Но всюду в мире проступала Ты
Как след дождя на потемневших плитах.

Порой под тяжестью луны,
Когда трава серебряно немела,
Ему мерещилось: плачут валуны
О той, что стать забвением не смела.

Тогда он долго оставался там,
Где ветер гнулся над пустынным склоном;
И дождь стекал по волосам и швам,
Как будто мир оплакивал безмолвно.

Но даже в скорби, медленной как снег,
Не угасало странное свеченье;
И сквозь самый тёмный век, казалось
Жило ещё незримое движенье.

И имярек Милана, как отзвук дальних вод,
Вновь поднимался над губами;
Не как мольба, не как тяжёлый гнёт —
Но как звезда, сокрытая снегами.

Иной раз во мгле, под Селеным серебром,
Когда сивый пар ложился над водою,
В нём возникал знакомый взор
С печалью, не нарушенной судьбою.

И он стоял, не смея подойти,
Боясь спугнуть хрупчайшее виденье;
Ведь были в мире слишком хрупки те пути,
Что держатся одним лишь ожиданьем.

Он слышал запах лип после дождя,
И что-то в нём сжималось без причины;
Как если бы сквозь ночь, едва дыша,
Вернулся миг признания Милане.

И иногда у тёмного окна,
Где занавесь дрожала еле-еле,
Виделось ему, вот она сама
Сейчас возникнет в цветении апреля.

Но шевелился только лунный свет,
Скользя по стёклам медленно и бледно;
И город, не дававший ей ответ,
Молчал вокруг торжественно и бедно.

Не раз он приходил под этот свод,
Где в полумраке теплились гардины;
И ветер нёс с собою запах вод
И дальний звон полуночной долины.

Лютнист всё пел. И тусклые огни
Дрожали в чашах медленно и вяло;
И только дождь у дальней западни
Всё так же бился в ставни запоздало.

И я внимал, как в прежние часы,
Когда впервые песнь вошла под своды;
Но ныне в ней не было той грозы,
Что прежде размыкала тьму и годы.

Она текла — медлительней дождя,
Что ночью стынет на гранитных плитах;
Как будто сердце, боль свою пройдя,
Учится жить в молчаниях сокрытых.

И менестрель склонялся ниже над струной,
Не иначе слух его слабел с годами;
Но каждый звук, рождённый тишиной,
Ещё дышал незримыми мирами.

Он пел о том, как странник в час сырой
Вернулся вновь к знакомому кварталу;
Где сад, когда-то тронутый весной,
Теперь дышал листвою запоздалой.

Окна там светились через дождь
Неярким светом позднего покоя;
И каждый отблеск был на память схож,
Которую нельзя назвать былою.

Он долго ждал в тени пустых аллей,
Где ветер стыл меж каменных ступеней;
И редкий прохожий, бросив тихий взгляд,
Терялся вновь средь сумрачных строений.

Редким мигом тень мелькала за стеклом,
И он внутри срывался, как вначале;
Но ночь опять смыкалась над двором,
И фонари безмолвно догорали.

Он не стучал. Не смел тревожить свет,
Который жил за тонкой занавесью;
Как если б знал: насилья в чувстве нет,
И даже боль не властна над надеждой.

Лишь изредка, когда редел туман
И ветер стих над спящими домами,
Ему чудился запах — как жасмин,
Оставшийся меж мокрыми садами.

И в этот миг весь мир вокруг него
Становился странней и невесомей;
И память в нём всё ещё берегла то,
Что не встречало прежде в мире сонном.

Тогда он тихо поднимал глаза
К окну, где свет дрожал едва заметно;
И в тонкой дрожи стеклянного края
Мерцало что-то хрупкое и светлое.

Как если бы сквозь толщу тишины,
Которой ночь их бережно раздела,
Уже тянулась нить иной весны,
Пока ещё несмелой… но живой всецело.

А бард умолк. И только треск свечи
На миг нарушил морок полусонный;
И слышалось: песня не молчит,
Она теперь звучит ещё бездонней.

И долго после в сумраке пустом,
Никто не смел нарушить хрупкий звон;
Лишь дождь шептал за тусклым витражом,
Как шепчут листья меж уснувших крон.

Хозяин спал, склонившись у огня,
И чад свечей дрожал над медью кружек;
И он сидел, как будто не меня
Коснулась песнь его, а что-то глубже.

И вдруг мне стало странно оттого,
Что я уже не различал меж ними —
Меж тем, кто пел, и тем, кто сквозь него
Шёл под дождём дорогами ночными.

Едва ли один и тот же свет,
Проходя за разные пределы,
То становился голосом в ответ,
То одиноким путником несмелым.

И я улавливал, как медленно рука
Его скользила по усталым струнам;
Как будто в них ещё текла река,
Не ставшая ни бездной, ни разгулом.

Тогда он вновь коснулся тишины
Не песни даже, а её истока;
И в полумраке каменной стены
Запели тени медленно и строго.

Он пел о том, как странник в поздний час
Поднялся к башням северного края;
Где снег летел, не достигая глаз,
И ночь была пустынна и немая.

Там, среди льда и вымерших оград,
Где вихрь выл меж статуй почерневших,
В узорах окон вспыхивал Твой взгляд
За белым снегом, в ветвях оцепеневших.

И он застыл, не веря сам себе,
Как верят снам перед самим рассветом;
А город плыл в серебряной крупе,
Как древний миф, забытый этим светом.

И в этот миг сквозь снег и высоту
Ему послышалось почти незримо,
Что кто-то тихо произнёс во тьму —
Не имя даже… только: Ми…

Сиверь умолк — и колокол вдали
Качнулся глухо над пустынным склоном;
Как бы сами сумрачные дни
На миг наполнились иным законом.

Но всё исчезло. Только снег летел
На камни улиц медленно и косо;
И странник вновь в молчании смотрел
На свет окна — далёкий и неброский.

Бард всё продолжал напев. И в голосе его
Теперь жила не скорбь, а ожидание;
Как если б сердце после всех ветров
Училось превращать в свет тишину молчания.

И лютня в его пальцах всё слабей
Дрожала над усталыми ладами;
И песнь, пройдя сквозь столько дней,
Уже сама прощалась с голосами.

А сумрак плыл под сводами пустыми,
Где лёгкий дым качался, как во сне;
И было странно — будто между ними
Осталась только память о струне.

И я сидел, не смея шевельнуть
Ни словом, ни дыханьем в полумраке;
Как будто песнь, окончив долгий путь,
Во мне искала тайное звучанье.

И он молчал — лишь редкая струна
Ещё дрожала памятью касанья;
И тишина была уже полна
Не пустотой — но формой ожидания.

Мне мнилось, за дымкой дальних лет,
За снегом, за дождями и ветрами,
Ещё хранится тот незримый свет,
Который не гасили расстоянья.

И я поднялся медленно тогда,
Как поднимают взгляд навстречу храму;
А ночь текла, как тёмная вода,
По улицам, уснувшим и усталым.

Я вышел прочь. И город был почти
Беззвучен в предрассветном утомленье;
Лишь фонари, склоняясь вдоль пути,
Дрожали золотом, как откровенье.

И в этот час меж сумраком и льдом
Мне вдруг почудилось сквозь мглу сырую,
Что где-то там, за спящим тем окном,
Не спит ещё дыханье дорогое.

Не голос. Не шаги. Не слабый свет.
Не знак, который можно взять руками.
Но словно мир хранил незримый след,
Протянутый меж дальними сердцами.

И я стоял и медленный рассвет
Уже касался крыш бледнеющим сияньем;
Точно ночь, хранившая ответ,
Не смела больше оставаться тайной.

В этой тишине почти святой
Я понял то, чего страшился прежде:
Любовь живёт не только встречей той,
Но и способностью хранить надежду.

Не ждать ломая сердце о года.
Не звать сквозь мрак отчаянным признаньем.
А быть огнём, который никогда
Не гаснет даже в форме ожидания.

И если ты однажды в тишине
Почувствуешь — не слово, а дыханье;
То, может быть, через сумрак и во сне
К тебе дойдёт моё существованье.

Не как мольба. Не как слепая боль.
Не как печаль, ищущая спасенья.
Но как далёкий светлый колокол,
Плывущий над водою на мгновенье.

И Ми… как прежде, надо мной
Взошло легко, почти неуловимо;
И мир вдруг стал не ночной пустотой,
А тишиной перед приходом мира.

Милана… и сквозь молчания и мечты
Мне всё ясней, среди ночного мира
Любовь не исчезает без следа,
Пока хранит хоть искру твоё имя.

И где-то там, за гранью темноты,
Где первый луч ещё едва родился,
Мне показалось: обернулась Ты —
И свет в окне неслышно изменился.





Для одной.
— Яков Меур