***

Пробитый пулей лист кленовый,
распят на лобовом стекле.
Косым дождем шрапнелит снова
октябрь по выжженной земле.
Тошнит деревья листопадом,
в промозглых лужах пузыри,
вспухают крупным виноградом-
холодных дней поводыри.
Летит на юг крича и плача
нестройный журавлиный клин -
его постигла неудача
на поле лепестковых мин.
От горя почернели клены
обняв ветвями дымный смрад.
Идут на запад эшелоны,
как много лет тому назад.
И снова матери рыдают
и смерть без стука входит в дом,
и с каждым днем надежды тают
и умирают под дождем.
Быть может, станет эта осень
последней осенью надежд.
И мы с себя одежды сбросим
и выйдем к Богу без одежд.
Последняя надежда Бога -
Его аутентичный вдох,
Лежит в окопе в позе йога
И снова слышит «хенде хох».
И как в далеком сорок третьем,
В почти забытую войну
мы снова слышим звуки эти,
что разрывают тишину.
Никто не скажет нам спасибо
ни альтруисты, ни льстецы.
Мы были тут и будем, ибо
Здесь жили братья и отцы.
Здесь наши деды умирали,
Чтоб благоденствовал рогуль,
А не за то, чтоб погибали
Их внуки от фашистских пуль.
Чернее туч нависли мысли,
Застыли думы в сложных па.
Куда опять исчезли смыслы?
Куда девалась доброта?
Быть может, станет эта осень
последней осенью надежд,
и мы с себя одежды сбросим
и выйдем к Богу без надежд.