Посвящено одному следователю

Не знаю, подходит ли сюда сей эпиграф:
— Прохошка, где же те деньги, которые тебе дал поручик?
Прохор резко отдернул руку.
— Что? Деньги? А разве я тебе не дал? — говорил он озлобленно-резко.
— Но ведь он дал тебе триста рублей. — И в голосе Фроси слышались приглушенные рыдания.
— Триста рублей, говоришь? — ехидно проговорил Прохошка. — Что же, ты хочешь их получить? Не больно ли дорого, сударынька, для судомойки? Я думаю, хватит и тех пятидесяти, что я дал. Подумаешь, какое счастье! Почище барыньки, с образованием — и то таких денег не берут. Скажи спасибо за это — ночку поспать и пятьдесят целковых схватить. Нет дураков. Десятку-две я тебе еще дам, и кончено, а не будешь дурой — еще отработаешь, я тебе протекцию составлю. — И, бросив последние слова, Прохошка повернулся и пошел в кухню.
— Подлюга, гад! — крикнула ему вдогонку Фрося и, прислонясь к дровам, глухо зарыдала.
Не передать, не рассказать чувств, которые охватили Павку, когда он услышал этот разговор и, стоя в темноте под лестницей, видел вздрагивающую и бьющуюся о поленья головой Фросю. Не сказался Павка, молчал, судорожно ухватившись за чугунные подставки лестницы, а в голове пронеслось и застряло отчетливо, ясно:
«И эту продали, проклятые. Эх, Фрося, Фрося!..»

Стих:
Был день весенний, и маки грустно расцветали.
В последнем снеге печаль хрустальная жила.
Грусти
тогда с тобою мы не знали,
Ведь мы любили, и для нас весна цвела.
Его ментовские глаза меня пленили.
Их позабыть нигде нельзя — они следят везде за мной.
Его ментовскте глаза меня ловили.
Куда же скрылись вы теперь? Кто в розыске другой?
Его ментовские глаза тебя посадят,
Их позабыть нигде нельзя,
Они повсюду за спиной.
Его ментовские глаза! Кто их узнает,
Тот потеряет навсегда
И сердце и покой.