Воскресенский. Школа

Глава 4. Школа

Школа, где учились Воскресенский и его «элита», располагалась в центре Саранска — трёхэтажное здание из красного кирпича с белыми колоннами у входа. Высокие окна с закруглённым верхом, кованые решётки, массивные дубовые двери с латунными ручками. На фасаде — мраморная табличка с названием и годом основания. Рядом — небольшая ухоженная площадь с кустами сирени и скамейками, где ученики встречались после уроков.

Внутри — просторные светлые коридоры, стены выкрашены в нежный бежевый, полы из светлого мрамора, которые натирали до блеска каждую субботу. В холле на первом этаже — большая люстра, стенды с грамотами и фотографиями лучших учеников, отдельный уголок с диванами для старшеклассников.

У входа, помимо обычной вахтёрши — строгой женщины в очках, — всегда стояли двое охранников в чёрной форме. Их наняли родители — за дополнительные взносы. Охранники проверяли пропуска, следили за порядком и знали в лицо каждого ученика. Они были вежливыми, но строгими — чужих сюда не пускали. Запах в школе стоял приятный — цветы на подоконниках, лёгкий аромат деревянных панелей и дорогих духов учительниц.

Школа считалась престижной. Не для олигархов, конечно, но для тех, кто хотел дать детям хорошее образование. Учителя здесь были сильные, требования высокие. Родители Воскресенского и Власова платили за дополнительные занятия, за охрану и за то, чтобы их чада числились в «элитном» классе.

В коридоре второго этажа, у окна, Воскресенский столкнулся с Игорем.

— Здоров, Митя! — хлопнул его по плечу друг. — Ты где пропадал две недели?

Игорь Власов был видный парень: среднего роста, но с такой статью, что казался выше. Глаза — ярко-зелёные, с хитринкой, волосы русые, густые, всегда аккуратно уложены. Школьная форма сидела на нём как влитая — пиджак шил у лучшего портного, рубашки носил только дорогие, итальянские, а обувь у него была такая, что одноклассники шептались за спиной.

— С предками ездили отдыхать в Таиланд, — ответил Воскресенский, поправляя галстук.

— Круто! — Игорь одобрительно кивнул. — Мы сегодня на нашем месте. Будешь?

— Конечно. Ты ещё сомневаешься?

— Я тебе верю как себе, — ответил Игорь, и голос его стал серьёзным. — Если бы не ты, меня бы не было в живых, Воскресенский.

— Не преувеличивай, — отмахнулся Дмитрий, но без улыбки. — Для этого друзья и нужны.

— Митя, я всегда говорю правду, — настаивал Игорь. — Ты спас меня. Вытащил из полыхающего дома. Я это не забыл.

Воскресенский поморщился.

— Хорошо, что обошлось. Не будем вспоминать.

Они зашагали по коридору. Мраморный пол блестел, их отражения скользили рядом — два молодых хищника, которым всё позволено.

— Папа меня уже достал, — поделился Игорь, и в голосе прорезалась усталость. — Пилит каждый день: «Учи обществознание, ЕГЭ на носу». Как будто я без его ЕГЭ пропаду.

— Как я тебя понимаю, — усмехнулся Дмитрий. — Моя мама тоже пилит. Задолбали со своей учёбой.

— Скорее бы закончить эту школу, — мечтательно протянул Игорь. — Поступить в универ. И свобода.

Отец Игоря, Владимир Игоревич Власов, был известным в городе судьёй. Он ворочал семейными делами как хотел: сегодня отдавал детей богатому папаше, завтра — бедной маме, смотря кто больше заплатит. В кулуарах его называли «Фемида с лопатой» — потому что он закапывал любую правду, если она не совпадала с его кошельком. Игорь это знал и этим гордился. Он не перечил отцу — он подражал ему. С детства усвоил: главное — не правда, а нужные связи и толстый бумажник. Остальное — для лохов.

— Смотри, — вдруг сказал Игорь, похлопав Воскресенского по плечу. Глаза его хитро блеснули. — Корова идёт.

Дмитрий поднял взгляд.

По коридору, опустив голову и вся красная от смущения, прошла Злата Тихомирова. Она старалась ступать тихо, незаметно, стать маленькой, исчезнуть. Но с её фигурой это было невозможно — полнота выдавала её, делала мишенью.

— Да, уродка, — бросил Дмитрий с пренебрежением. — Вся заплыла жиром. Встретишь ночью такое чучело — со страху инфаркт схватишь.

— Это точно, — поддакнул Игорь.

— Ненавижу таких коров, — продолжал Воскресенский, глядя ей вслед. — Смотрю на неё — и рвотный рефлекс. Чучело. Ещё и в нашем классе учится. Портит вид.

— И не говори, Митя.

— Проучить бы её, — задумчиво протянул Дмитрий, и в голосе его появился холодный, деловой интерес. — Этот мусор под ногами только мешается. Ей в ПТУ место, а не в нашей школе.

— Хорошая идея, друг, — Игорь одобрительно ухмыльнулся. — Надо будет поразмыслить.

Они переглянулись. Улыбки были злыми, предвкушающими.

И медленно, не спеша — два хозяина жизни — направились к кабинету русской литературы.

В класс вошла Татьяна Анатольевна Букреева — классная руководительница и учитель русского языка и литературы. Женщина средних лет, строгая, с острым взглядом, который проходил насквозь. Длинные русые волосы она всегда собирала в тугой пучок на затылке — ни одного лишнего локона. Очки в тонкой металлической оправе сидели на её лице как деталь дорогого механизма: точно, холодно, интеллигентно.

Она положила журнал на стол, поправила указку и подняла глаза на опоздавших.

— Как всегда опаздываете, — сказала она ровно, без лишних эмоций. — Садитесь на свои места. Вы задерживаете урок.

Воскресенский и Власов прошли на свои места вальяжно, не спеша, чуть раскачиваясь. Красуясь собой. Даже не извинились. Они сели за последнюю парту — их коронное место, откуда видно всех и где можно перешёптываться, не боясь, что заметят.

— Дмитрий Алексеевич, — начала Татьяна Анатольевна, открывая журнал. — На весенние каникулы я задала прочитать на выбор любое произведение Ивана Тургенева. Что вы выбрали?

— Герасим и Муму, — ответил Воскресенский с лёгкой усмешкой.

По классу прошёлся смешок. Кто-то хихикнул, кто-то заулыбался. Игорь толкнул друга локтем — одобрительно.

— Почему именно это произведение? — спросила учительница, поправляя очки.

— Мне Тихомирова сказала, что будет его читать, — бросил он, не глядя на Злату. — Я и решил.

Злата сидела за третьей партой у окна. Она не подняла головы, но щёки её залились густым румянцем — от шеи до самых ушей. Её очки в толстой чёрной оправе съехали на кончик носа, она машинально поправила их дрожащими пальцами. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулаки под партой — незаметно для всех, только для себя.

— Му-му, му-му, — замычали с задних парт. Кто-то засмеялся, кто-то подхватил. Один мальчик с первой парты обернулся и громко замычал, глядя на Злату.

Татьяна Анатольевна постучала указкой по столу.

— Тишина! — Она посмотрела на Воскресенского поверх очков. — Интересный выбор, Дмитрий. Но это произведение вам ещё рано читать.

— Почему? — удивился он, даже с вызовом.

— Чтобы понять «Муму», нужно быть добрым человеком, — спокойно ответила учительница. — Доброта и вы — понятия, знаете ли, несовместимые.

Воскресенский дёрнул щекой и покраснел. Не от стыда — от злости. Он не привык, чтобы его ставили на место при всех. Открыл было рот, но промолчал. Игорь рядом замер — даже он не нашёлся, что сказать. Позади кто-то хихикнул, но уже неуверенно.

— А вы, Злата Алексеевна? — Татьяна Анатольевна повернулась к третьей парте, и голос её потеплел. — Что читали вы?

— «Дворянское гнездо», — тихо, но ровно ответила Злата. Голос не дрожал.

— Превосходный выбор. Расскажите нам о самом важном моменте. О любви.

Злата подняла голову. Очки съехали снова, она их поправила. Кулаки под партой разжались. Она посмотрела на учительницу — и вдруг заговорила, и в голосе её появилась та тихая сила, которую редко кто в ней замечал.

— У Лаврецкого и Лизы Калитиной — самая чистая, самая искренняя любовь, какую я читала у Тургенева. Она — без надежды, без будущего. Он женат, но брак его — ложь. А она — из тех, кто не умеет врать. И когда они встречаются в монастыре, уже после всего, — она становится монахиней, а он приезжает взглянуть на неё в последний раз, — между ними нет слов. Только взгляд. И этого достаточно, чтобы понять: любовь не умерла. Она просто стала другой. Вечной.

Злата замолчала.

В классе повисла тишина. Не насмешливая, а настоящая. Даже Инна с Викой перестали перешёптываться. Мальчик, который мычал, уставился в парту.

— Замечательно, Злата, — сказала Татьяна Анатольевна. — Вы прочитали не просто сюжет. Вы поняли душу Тургенева. Это редкое умение.

Воскресенский сидел, сжав зубы. Он смотрел на Злату, и в его глазах была не просто злость — оскорблённое самолюбие. Она, та самая «корова», которую он только что высмеял, — ответила умно, глубоко, красиво. Лучше, чем он мог когда-либо. Он чувствовал себя идиотом со своим «Муму». И это бесило его больше всего.
Русскую литературу он ненавидел. Она заставляла чувствовать, а чувства — это слабость. Другое дело — экономика. Там всё честно: спрос, предложение, прибыль.В ней он был как рыба в воде — просчитывал, выигрывал, доминировал. А Тургенев для лохов. Тех, кто не умеет считать.

— Вам не кажется, что в классе воняет? — вдруг громко сказал он, не выдержав. — Тихомирова, ты сегодня мылась?

— Верно говоришь, — подхватил Игорь с последней парты.

Злата снова опустила голову. Но на этот раз — медленно, как будто через силу. Её пальцы снова сжались под партой — в кулаки, до боли, до белых костяшек.

Класс засмеялся. Кто-то откровенно, кто-то пряча глаза. Смех был злым, привычным. Две девчонки с первого ряда обернулись и захихикали, глядя на Злату. Мальчик сзади громко сказал: «Помыться не мешало бы». Инна изящно прикрыла рот ладошкой, но глаза её смеялись.

Злата закрыла лицо ладонями на минуту, но никто этого не заметил — все смотрели на Воскресенского.

— Тишина! — звонко ударила указкой Татьяна Анатольевна. — А вы, Воскресенский, невоспитанный молодой человек. Жизнь вас научит. Придёт время — она каждого ставит на место.

Он притих. До конца урока не проронил ни слова.

Злата в классе была белой вороной — всегда имела своё мнение и держалась отдельно. Ни на какие тусовки не ходила, только училась. За это одноклассники её ещё сильнее недолюбливали и унижали.

Наконец прозвенел звонок. Класс зашумел, задвигался. Кто-то потянулся к выходу, кто-то остался у парт.

В 11 «А» училось двадцать пять человек. Большинство — девочки. Но две из них сияли ярче всех.

Инна Залевская и Виктория Пономарёва были главными звёздами школы. Высокие, длинноногие, с большими выразительными глазами и дорогими аксессуарами, которые менялись чаще, чем времена года. Школьная форма сидела на них так, будто сшита лучшими портными мира. Все одноклассницы им подражали — и никто не мог сравняться.

Они стояли у окна на перемене, обсуждая наряды к выпускному.

— Не знаю, Вика, — вздохнула Инна, перебирая в уме варианты. — Что мне надеть? Gucci или Valentino? Такое сложное решение…

— Как я тебя понимаю, — подхватила Вика. — Это же выпускной. Всё должно быть идеально.

К ним подошёл Воскресенский, лёгкой походкой, уверенной. Он обнял Инну за талию, прижал к себе — нежно, но по-хозяйски.

— Привет. Ты сегодня свободна? Мы с друзьями встречаемся на нашем месте. Приходите с Викой.

Инна расплылась в улыбке — той самой, которую тренировала перед зеркалом.

— Конечно, будем.

Они встречались уже год. Инна была собственницей по натуре: она уже решила, что поступит в тот же университет, что и Дмитрий. Присматривать за ним. Чтобы ни одна не подошла.

Возле них прошла Злата. Склонив голову, сжимая в руках потрёпанную сумку.

— Интересно, в каком наряде придёт это корова? — скривилась Инна.

— Таких размеров одежды не существует, — усмехнулась Вика.

Воскресенский проводил Злату взглядом, полным омерзения.

— Лучше бы это существо вообще не приходило, — процедил он. — Только настроение портить. Как она вообще попала в нашу школу? Умом не блещет, ещё и воняет от неё.

Он помолчал.

— Надо её проучить, — сказал он твёрдо, почти спокойно. — Чтобы знала своё место.

— Мы тебе поможем, — подхватила Инна, прижимаясь к нему плечом. — Только скажи.

Он кивнул. Улыбка его была холодной, предвкушающей.