Воскресенский

Глава 3. Воскресенский

— У вас рак прямой кишки, третьей стадии, — ровно озвучил седой врач-онколог Павел Иванович Шкварковский в больших очках.

— Как? — Воскресенский даже не узнал свой голос. — Этого не может быть. Вы ошибаетесь.

— Я редко ошибаюсь, Дмитрий Алексеевич. У вас рак кишечника.

Он сказал это без эмоций. Как зачитывал приговор. Это было хуже, чем в тюрьме. Оттуда хоть выходят.

Впервые в жизни Воскресенский сломался. Он зарыдал — навзрыд, взахлёб. Прямо при враче. Руками закрыл лицо, но слёзы всё равно текли между пальцами.

Холоднокровность была его вторым именем. Он мог подписывать контракты под дулом пистолета. Мог смотреть в глаза партнёру, который его кинул, и улыбаться.

А тут — размазался. Из-за нескольких слов седого дядьки в очках.

— Сколько у меня времени? — спросил он, не убирая ладоней.

— Если не лечиться — полгода, — ответил врач. — Если лечиться — шансы есть.

Воскресенский поднял голову. Глаза красные, распухшие. Стыд — раскалённый уголь в груди.

Он ненавидел себя в эту минуту.

— И какое лечение? — взяв себя в руки, спросил он.

— Сначала несколько курсов химиотерапии, — ответил Павел Иванович и поправил очки. — Потом удалим прямую кишку. Скорее всего, выведем колостому...

— Вы в своём уме? — перебил его Дмитрий Алексеевич. Голос сочился злостью. — Мне — здоровому мужику в расцвете сил — вы предлагаете стать беспомощным инвалидом?

— Дмитрий Алексеевич, вы не осознаёте всей тяжести вашего состояния. Если будете медлить, болезнь даст метастазы, и тогда...

— Да пошёл ты! — заорал Воскресенский. — Дурак в очках!

Он резко вскочил. Стул с грохотом опрокинулся на пол.

Онколог даже бровью не повёл. Спокойно снял очки, принялся протирать стёкла — неторопливо, будто ничего не случилось.

— Когда придёте в себя, продолжим. — Голос ровный, как асфальт. — Меня ждут пациенты, которые хотят жить. А вы забираете моё время.

— Вы ничего не знаете! — прорычал Воскресенский. — Мне сказали, вы лучший специалист.

— Вы знаете, где выход, — ответил врач тем же спокойным тоном.

— Я поеду в Москву! — Воскресенский стукнул кулаком по столу так, что подскочила ручка. — Найду лучших. Поняли?

— Бог вам в помощь, — ровно пожелал Шкварковский.

Воскресенский вылетел из кабинета. Хлопнул дверью так, что задрожали стёкла. Будто землетрясение прошло по коридору.

Лифт ждать не стал — спустился по лестнице, перешагивая через две ступени. В груди кипела ярость. Хотелось разбить что-нибудь — или кого-нибудь.

Он был высок — ровно 182. Атлетичный, широкоплечий, сильный. Кожа белая, глаза чёрные, глубокие — как два омута. На лице — лёгкая бородка, аккуратная, короткая. Красивый. До такой степени, что женщины на улице провожали его взглядами, а он смотрел сквозь них, как сквозь пустоту.

Тёмно-синий костюм-двойка сидел на нём безупречно. Белая рубашка, тёмно-бордовый галстук, запонки из чёрного серебра. Дорого. Строго. И холодно, как он сам.

Он сел в свой чёрный Mercedes-Benz S-Class, завёл двигатель — и помчался на бешеной скорости. Пальцы впились в руль. Он не замечал ничего вокруг. В голове проносились слова врача: «У вас рак».

Он стукнул кулаком по рулю, так что машина вильнула.

— Не может быть! — закричал он. — Дурак этот ошибается!

Воскресенский проехал на красный свет. Пешеходный переход. Бабушка — невысокая, тоненькая, как тростинка, с добрыми глазами и потрёпанным пакетом — переходила дорогу. Он резко затормозил. Женщина чудом осталась жива, но от испуга упала. Яблоки рассыпались из пакета.

Воскресенский вылез из машины, с силой хлопнул дверью, поправил пиджак. Подошёл, глядя исподлобья.

— Я вас не ушиб? — спросил он раздражённо, почти сквозь зубы.

Бабушка подняла на него глаза — светлые, спокойные, без капли страха. Поправила платок, который съехал набок.

— Нет, сынок, — ответила она, стряхивая юбку. — Чуть задел. До свадьбы заживёт.

И улыбнулась.

Воскресенский опешил. Обычно люди после такого кричат, угрожают, звонят в полицию. А эта — улыбается.

Он молча наклонился, начал собирать яблоки. Пакет оказался старым, ещё из девяностых, с потёртыми буквами. Сунул последнее яблоко, подал ей.

— Я вижу, вы любите винтажные вещи, — бросил он, пытаясь успокоиться, и криво усмехнулся.

Бабушка взяла пакет, хитро прищурилась.

— А я вижу, вы любите «Формулу-1», — ответила она. Помолчала. — Меня зовут Зинаида Степановна. Я прощу вам вашу шалость. И вообще, всегда мечтала на таком автомобиле прокатиться.

Воскресенский удивлённо посмотрел на неё. Почесал бородку.

— Давайте я вас отвезу в больницу? — спросил он уже спокойнее.

— Не нужно, сынок. Отвези меня лучше в дом-интернат. Я там подругу хочу навестить.

— Хорошо, Зинаида Степановна, — нехотя согласился Дмитрий. — Садитесь.

Он открыл перед ней дверь, помог забраться на кожаное сиденье. Она села, поправила платок, огляделась.

Они тронулись. Бабушка с любопытством рассматривала салон — чёрную кожу, панель из натурального дерева, экраны.

— Я вижу, вам судьба всё дала, — сказала она тихо. — И богатство, и красоту. А счастья в глазах нет.

Воскресенский усмехнулся, но как-то нервно. Сжал руль сильнее.

— Почему вы так думаете?

— Потому что деньги — это зло, — вздохнула она, покачав головой. — Только любовь по-настоящему спасает.

— Любовь? — он горько усмехнулся, не глядя на неё. — Товарно-рыночные отношения, Зинаида Степановна. Любовь продаётся и покупается. Я знаю.

Она помолчала. Потом тихо сказала:

— Плохо. Это от нечистого. А любовь сильнее. Она тебя спасёт, если попросишь прощения у того, кого обидел.

Воскресенский резко ударил по тормозам. Машина дёрнулась. Он повернулся к ней, глаза сузились.

— Вы о чём? — спросил он хрипло.

Зинаида Степановна спокойно выдержала его взгляд.

— Я знаю, Дмитрий, — тихо сказала она. — У вас ещё есть шанс. Болезнь ваша — во исцеление. Прощение попросите.

— Вы откуда знаете? — выдохнул он. Голос чужим не узнавал.

Она подняла палец вверх.

— Оттуда.

Потом засмеялась, добавила:

— Сорока на хвосте принесла.

Воскресенский смотрел на неё, как на привидение. Провёл рукой по лицу.

— И что мне делать?

— Живи, — просто ответила она. — Радуйся каждому дню.

Она открыла дверь, вылезла. Лёгкая, как тростинка. Поправила платок и пошла к серому зданию.

— У кого просить прощение? — крикнул он ей вслед. — Зинаида Степановна!

Она не обернулась.

Он остался один. Сидел в своей дорогой машине, сжимая руль.

— Кого я обидел? — спросил он себя.

И в голову пришло: Тихомирова.