Воскресенский. Дом-интернат

Глава 2. Дом-интернат

Дом-интернат для престарелых приютился в удивительно живописном месте. Вокруг, словно стражи спокойствия, высились стройные берёзки — их листья, налившиеся свежим изумрудным цветом, трепетали на лёгком ветру. Повсюду раскинулись клумбы, усеянные тюльпанами: алыми, как утренняя заря, нежными розовыми, солнечно-жёлтыми и глубокими пурпурными. Всё вокруг дышало волшебством — будто сама природа позаботилась создать уголок умиротворения.

Каждый день Злата проходила мимо этих цветов и невольно замедляла шаг. Она замирала на мгновение, любуясь крупными головками тюльпанов, которые, казалось, кивали ей в приветствии.

Злата вошла в серое высокое здание, которое почему-то напоминало ей Эйфелеву башню. На втором этаже, у кабинета для санитарок, ей навстречу вышла врач Екатерина Сергеевна Луговская — невысокая женщина с тёмными вьющимися волосами, которые мягко обрамляли её лицо, и большими синими глазами, чистыми и глубокими, как летнее небо после дождя. В её улыбке, лёгкой и ободряющей, было столько тепла, что даже самый хмурый день становился светлее. В своём белом халате она казалась не просто врачом, а доброй феей, готовой прийти на помощь.

Они были одногодками и за годы работы сдружились, несмотря на все предрассудки.

— Доброе утро, Злата Алексеевна! — улыбнулась терапевт. — На работу как на праздник?

— Доброе утро, Екатерина Сергеевна. После выходных соскучилась по своим старикам. Они для меня как родные. У каждого из них я знаю историю жизни.

— Понимаю. К хорошему человеку быстро привыкаешь. Вы у нас ответственная и чуткая. Сотрудники все хорошие, но вы… вы особенно.

— Спасибо, Екатерина Сергеевна. Вы тоже прекрасный врач. Побольше бы таких.

— Златочка, вам бы самой врачом быть. Потенциал у вас большой, я вижу.

— Раньше хотела, даже химию с биологией учила для поступления. Но судьба распорядилась иначе, — с грустью ответила Злата.

— Что-то случилось? Вас обидели?

— А почему вы так думаете?

— Интуиция редко подводит. Но лезть в душу не буду. Придёт время — поделитесь, если захотите.

— Вы не только терапевт, Екатерина Сергеевна, но ещё и психолог.

Женщина улыбнулась, похлопала Злату по плечу и ушла на обход.

«Обидели? — пронеслось в голове у Златы. — Это мягко сказано».

— Вообще-то у меня было желание лопату применить, — вслух сказала она. — Особенно к нему.

Мимо как раз проходил Борис Петрович — седой, низенький, когда-то косая сажень в плечах, а теперь тихий дедушка с добрыми глазами и усами, как у кота Василия, только седыми. Он в доме-интернате считался долгожителем и главным сплетником, но сплетни у него были добрые.

— Златочка! — навострил он усы. — Я слышал про лопату. Вы кого-то огреть собрались? Вы только скажите — я мигом! Я вас люблю и уважаю. И лопату люблю. Хороший инструмент.

— Борис Петрович, вы настоящий друг, — улыбнулась Злата. — Но его вы вряд ли одолеете.

— Это ещё почему? — обиделся дед. — Злата Алексеевна, кого одолевать-то? Вы дайте ориентир — я мигом мобилизуюсь.

— Не важно, Борис Петрович, — мягко сказала Злата. — Идите лучше в столовую, а то щи без вас остынут.

— Слушаюсь! — браво козырнул старик, чуть не уронив ходунки. — Но вы имейте в виду: я чёрный пояс по карате имел. Настоящий. Мне его сам… ну, в общем, важный человек вручал.

Он расправил плечи, гордо улыбнулся и продемонстрировал беззубый рот.

— Красота какая, — сказала Злата. — Я запомню, Борис Петрович. Вы у нас — боевой резерв.

Дед довольно закивал и зашаркал к столовой — медленно, торжественно, как черепаха на параде.

За ним следом заспешила Прокофья Ивановна — высокая, стройная, с немного косыми глазами и обворожительной улыбкой.Ей было восемьдесят пять, но она тщательно скрывала свой возраст. Бывшая спортсменка, комсомолка, победительница соревнований по бегу в 1960-м и просто хороший человек.

— Борис Петрович! — пропела она с притворной строгостью. — Вы что-то сегодня припозднились. Плохо спали? Или совесть замучила?

— Прокофья Ивановна, — вздохнул дедушка драматически, прижав руку к груди. — Сплю я чутко, как ёжик. Но этой ночью мне такое приснилось... Лазурное море. Пальмы до неба. Песок — оранжевый, как апельсин. И вы на берегу...

— Ох, Борис Петрович! — Прокофья Ивановна кокетливо отмахнулась, хотя глаза её хитро блеснули. — Какие ваши годы! Успеете ещё на море. Хотите, компанию составлю? Я плаваю, знаете ли, брассом. Бывшая спортсменка всё-таки.

— Прокофья Ивановна, вы — женщина моей мечты, — торжественно заявил Борис Петрович, чуть не выронив ходунки. — Но, боюсь, в этой жизни нам с вами не суждено. Билеты, знаете ли, все разобрали. Очередь. Да и визу не дадут — возраст у нас с вами подозрительный.

— Ах, какой вы пессимист! — фыркнула она. — Мне вот недавно шестьдесят восемь исполнилось. Виза — не проблема.

— Шестьдесят восемь?! — Борис Петрович выпучил глаза и даже ходунки вперёд выставил, будто обороняясь. — Простите, Прокофья Ивановна, я думал, вам первого мая только шестьдесят пять стукнуло!

Старушка замерла. Щёки её порозовели, как те самые тюльпаны у крыльца. Она поняла, что её раскусили — и раскусили так изящно, что обижаться грех.

— Ах ты старый лис! — прошептала она с восхищением.

Борис Петрович расправил плечи (насколько позволяли ходунки), гордо улыбнулся своей беззубой улыбкой и зашагал дальше — медленно, но с достоинством. Прокофья Ивановна оперлась на палочку и потрусила рядом.

— В следующей жизни, Прокофья Ивановна, — сказал он, не оборачиваясь. — В следующей жизни вы будете моей судьбой. И мы обязательно съездим на море.

— Договорились, Борис Петрович, — тихо ответила она.