Цветаевой, ха, вприпрыжку...

Цветаевой, ха, в припрыжку.
Заповедями – светом в свет.
Мой костер полыхает
в то, чего просто нет.

Ласковой будь, будь мовой,
словно ждала этих слов.
Говорящий с тобою
сам сидит без портков.

Сытый лишь речью к прихожей
глаз твоих дивных? О да.
Ты – существуешь лишь в том, где
я ненавижу тебя.

Кто ты? Вещественной пчелкой
прут на меня твои псы
горем, Днепром... это ж люди.
Люди. Они же свои...

Залп. И они – не свои и
в тихой земле – ни о чем.
Дай мне на мове свое и...
Робким и злым плечом.

Вою к тебе волчонком.
Вою к тебе лицом.
Ты к Украине падка
в коханий – просто дом.

Родину греть тобою.
Родина – это ты.
Русский играет с тобою,
в дуло воткнув цветы.

Паханной, рвущей не время,
вышедшей – в этих зачем?
Ты существуешь, поскольку
я тебя ем и не ем.

Жраль эта лютая дышит
к деве твоей. Ты во мне.
Пусть тебе скажут – наша:
бред этот – словом не.

Что тебе толку с этих
слов, разведенных в чай?
Ты – умираешь в наверных
прыснувшая смехом в лай.

Ждать тебя гномом – в сердце?
Ждать тебя тихим брысь?
Ты уже на районе
в скомканном слове «жизнь».

Боже-) А я ведь думал
просто пройти насквозь,
Сызранью дать на кичку,
вбить в тебя липкий гвоздь.

Липкий – сосной в смолевных.
Ты – не сосной пришла:
корочкой, рвущей время.
Я с тобой навсегда.

Смех мой к тебе – Мариной,
цветом ее – в костре.
Просклонять на в - любимой?
Шепотом – о тебе.

Ты улыбнись мне в лапы.
Лапы мои – не смерть.
Ничего не надышишь.
Нечего там смотреть.

Кроме ежей и лисичек.
Кроме нужды о тебе.
Нет меня, кроме, как если
ноги твои – не по мне.

Я тут сижу, речью бедный,
громковым богом богат.
Это ракеты, родная,
падающие ровно в ряд.

Эти друзья тупорылы:
Мишей аль Федей зовут.
Хоть бы назвали Гаврилой
в смерти на десять секунд.

Ха, ну а как иначе?
Бежевым словом в ту ж
говорливой и долгой
лодке, где столько душ

переплывает реку!
Нет, не скажу – Харон.
Боже, это ж – не наше:
это Твое впереди,

сзади и сверху и дальше.
Нет нас без сказанных слов.
Боже, Ты был так прекрасен
в мир – для таких мудаков?

Ты распахнул свои руки,
как Пастернак сказал.
А Марина взглянула,
выдохнув солью: врал.

Врал на кресте мой Боже.
Врали костры в глазах
тех, кто спасен был взглядом
вверх.. Ну а я – в трусах...

Я стою у могилы.
Я пинаю ее.
Нет, не ответит Марина
к выпавшим к ней – лицом.

Речью своей, не мыслью,
бешенством в тех полях,
в коих устал быть к предполью
сказанного на словах.

Май, 2026