Падшая Женщина

Меня зовут... а впрочем, без имён.
Профессия моя стирать границы.
Я вечный город, что стоит с древних времён,
Но у него исписаны страницы
Не золотом, не славой, не пером,
А чеками, слюною, липким потом.
Я придорожный захудалый дом
С всегда гостеприимным поворотом.
Мой день ночная смена, мой восход,
Фонарь, блюющий жёлтым на панели.
Мой мир калейдоскоп чужих свобод,
Чужих грехов, достигших грязной цели.
Я знаю всех по маркам их машин,
По запаху парфюма и тревоги,
По блеску лысин и седых вершин
Мужчин, свернувших с праведной дороги.

Вот первый, он семьянин, он оплот.
Жена, ипотека, ужин в девять.
Он молчалив, он жадно воду пьёт,
Он хочет просто что-то переделать
В своей унылой, правильной судьбе,
Где каждый шаг по графику, по плану.
И он платит не мне, а сам себе
За миг, когда не нужно быть титаном.
Он дышит тяжело, виски в поту,
Бормочет что-то детское, простое...
Я глажу его спину я не жду.
Я знаю: он вернётся за покоем.

А вот второй, студент, дрожит, как лист.
В руках комок замученных купюр.
Он смотрит на меня, как статист,
Боясь моих отточенных фигур.
В его глазах не похоть, только страх,
Желание казаться старше, злее.
И первый неуклюжий, нервный взмах
Руки, что ищет, где найти теплее.
Я буду с ним нарочито груба,
Чуть-чуть цинична, словно так и надо.
Чтоб думал он: «Вот это жизнь! Судьба!»,
А не: «Какая горькая досада...»
Его я отпущу почти шутя.
Он вырастет и, может, позабудет,
Как покупал любовь, почти дитя,
У той, что никогда его не судит.

А третий зверь, открыта пасть и рык.
В нём власть и деньги, слитые в гордыню.
Он думает, что он ко мне привык,
Что я его песочная богиня,
Которую он лепит, как слепой,
Из унижений, боли и приказов.
Он говорит со мной, как с вещью, как с толпой,
И жаждет не экстаза, а отказов.
Чтоб я сказала «нет», чтобы мольба,
Застыла в горле, слабая и злая.
Я зеркало, в котором видит он себя,
Себя ломая, мучая, терзая.
Я молча отработаю свой долг,
Сотру со щёк следы чужой обиды.
И стану вновь пуста, как мёртвый шёлк.
Для этого они сюда и шли ведь.

Есть старики, ищущие тепла,
Которого им дети недодали.
Их руки сморщенная пахлава,
Их взгляды отражения медали
С обратной, никому не нужной, стороны.
Они не просят тела, просят слушать.
Про внуков, про болезни, про долги,
Про то, как одиночество ест душу.
Я заварю им чай, я медсестра.
Я внучка, что присела у кровати.
Закончится назначенная игра,
И он заплачет шёпотом: «Ну, хватит...»

Когда вползает в город бледный свет,
И дворник трёт асфальт с усталою метлой,
Я смою с тела ночи липкий след.
Вернусь в свою съёмную конуру с плитой,
Где ждёт меня не ужин, а рассвет.
Я разложу купюры по столу,
Чуть мятые, пропахшие обманом.
За каждую я ставила на кон судьбу,
За каждую платила рваной раной.
Вот эти на квартиру, на еду.
Вот эти маме, выслать переводом.
(Она-то думает, что я в саду
Работаю ландшафтным цветоводом).
Я выключу дешёвый смартфон,
Чтоб не звонили пьяные клиенты.
И погружусь в тяжёлый, вязкий сон,
Где нет мужчин, где нет аплодисментов
Чужому горю, купленной любви.
Где я девчонка с бантиком в косичке,
Что шепчет звёздам: «Господи, живи...»
На маленькой заброшенной страничке
Своей души, что я храню впотьмах,
Под слоем грима, пошлости и дыма...