Посвящается вечному поиску

Зажги лампаду в храме пустоты —
Как в Вифлееме зыбкий свет лучины.
И эхо мантры, сотканной из тишины, Сливается с напевом псалмопевца.
Вот Царство Божье — вовсе не палаты,
А колесо, что вращается без счета,
Где каждый спицей задевает плоть,
Чтоб обнажить сияние Голгофы.

Я повторял «Ом мани падме хум»
Средь Иорданских терпких вод.
И соль на губах — недопетый псалом,
И сорок дней — один полет.
Дыханье — фимиам, а тело — храм, Разрушенный, но чудом собранный вновь.
И агнец спит под сенью смоковниц,
Не ведая ни жертвы, ни оков.

Блаженны нищие, ибо их чаша пуста,
Как небо в чаше лотоса весной.
Сеятель в поле сеет не зерно,
А буквы на ветру: «Да будет свет!».
И свет тот — не всполох, не гром с горы,
А тихий трепет в каждом лепестке.
И каждый лепесток — страница Бытия,
Где кроткий унаследует реки.

Шестое небо плачет смолой янтарной,
И капля, падая, творит миры.
А я пою — славлю и пустоту, и рану,
Где нет уже ни «я», ни «ты».
И голос говорит из пламени куста,
И шепчет в такт: «Не прилепляйся к форме». И я держу в ладонях вечный миг:
И крест, и лотос — отзвук одной нормы.

Так догорает фитиль у иконы,
Так растворяется в «татхата» быль.
Моя мантра — последние маслины
В Гефсиманском, бессонном саду.
Нет больше муки. Нет пустого гроба.
Лишь звук, идущий сквозь века и сны: «Святый Боже»… и «ом»… — одна лишь просьба,
Чтоб снова стать чистой водой из стен чужого, тихого колодца.

13:00
25.05.26