О русском языке, заборе и хейтерах

О русском языке, заборе и хейтерах
Меня иногда обвиняют в том, что я будто бы не уважаю русский язык, не знаю его, порчу его американизмами, смешиваю русское с английским и вообще обращаюсь с языком недостаточно почтительно.

Это неправда.

Русский язык мне дорог. Но я не отношусь к нему как к музейной мумии под стеклом. Я отношусь к нему как к живому существу: он дышит, меняется, шутит, сопротивляется, уходит в диалекты, прячется в анекдотах, всплывает в старых корнях и вдруг обнаруживает такие грамматические возможности, о которых школьная грамматика не всегда успевает рассказать.

Вот один пример.

Существует старый неприличный, но по-своему филологический анекдот. Обычно его связывают с Жуковским. Юный наследник видит на заборе русское слово из трёх букв и спрашивает, что оно значит. Взрослые смущены. Но Жуковский, как придворный поэт, воспитатель и человек находчивый, объясняет: это, мол, не бранное слово, а повелительное наклонение от глагола “ховать”, то есть “прятать”.

Государь восхищается находчивостью Жуковского, награждает его и говорит что-то вроде: “Ну так ховай в карман”.

На первый взгляд — удачная шутка. Но если присмотреться, в ней есть филологическая проблема.

От глагола “ховать” повелительное наклонение будет “ховай”.

Как:

играть — играй
желать — желай
ховать — ховай

Значит, старая версия анекдота грамматически хромает. Жуковский, человек, прекрасно чувствовавший русский язык, вряд ли мог бы так грубо ошибиться в образовании повелительного наклонения. Следовательно, возможны два объяснения: либо анекдот дошёл до нас в испорченном виде, либо первоначальный филологический ход был тоньше.

И вот тут начинается моя работа не как разрушителя языка, а как человека, который пытается понять его внутреннюю механику.

Если данное слово действительно должно быть повелительным наклонением, значит, нужен другой глагол. Не “ховать”, потому что от него получается “ховай”. Нужен такой глагол, от которого повелительная форма действительно могла бы дать это самое трёхбуквенное слово.

И такой глагол можно реконструировать: “хуть”.

Разумеется, я не утверждаю, что это обычный современный литературный глагол. Но как редкое, областное, древнее или художественно восстановленное слово оно звучит совершенно по-русски. Рядом с ним есть целое смысловое гнездо:

хотеть
хоть
охота
прихоть
похоть

С другой стороны, само слово “хуть” на слух напоминает русские существительные:

жуть
муть
суть

То есть “хуть” вполне может означать желание, охоту, внутреннее влечение души.

А если представить его как глагол — хуть, то повелительное наклонение образуется уже вполне естественно:

дуть — дуй
обуть — обуй
разуть — разуй
хуть — ***

Вот теперь анекдот становится морфологически убедительным.

Старая версия говорила: “это повелительное наклонение”, но давала неверный глагол. Моя версия предлагает глагол, от которого такая форма действительно могла бы получиться.

И тогда сцена могла бы выглядеть так.

Государь ехал с наследником. При них находился Василий Андреевич Жуковский — поэт, наставник, человек мягкий, умный и придворно осторожный.

Вдруг юный наследник заметил на заборе короткое русское слово из трёх букв и с детской непосредственностью спросил:

— Что это значит?

Государь нахмурился. Вопрос был неудобный. Слово было явно не для детских ушей. Но тут государь повернулся к Жуковскому и сказал:

— А вот спросим у Василия Андреевича. Его мне рекомендовали как великого знатока русского языка.

Жуковский поклонился.

— Ваше Императорское Величество, ежели мне будет дозволено высказать моё слабое суждение, то слово, начертанное на сем заборе, не следует поспешно принимать за одну лишь грубость простонародья. В нём можно видеть редкую, но вполне русскую грамматическую форму.

Государь посмотрел на него недоверчиво.

— Редкую форму? Какого же слова?

Жуковский снова поклонился.

— Смею предположить, государь, что перед нами повелительное наклонение от старинного русского глагола “хуть”.

— Хуть? — переспросил государь. — Никогда такого глагола не слыхал.

— Ваше Величество совершенно изволите быть правы: слово сие не принадлежит к числу общеупотребительных. В книжной речи оно почти не встречается. Но язык российский, государь, не исчерпывается одними книгами. Он живёт и в народном говоре, и в древнем корне, и в тех областных речениях, которые нередко хранят больше старины, нежели самая учёная грамматика.

Государь всё ещё смотрел недоверчиво.

— И что же значит этот ваш глагол?

— “Хуть”, государь, значит желать, иметь охоту, влечься внутренним хотением. В обыкновении слово сие известно более как имя существительное: хуть — желание, охота, склонность души. Но в народной речи, где граница между именем и глаголом бывает подвижна, возможно и глагольное употребление.

— Странный глагол, — сказал государь.

— Редкий, Ваше Величество. Но редкость не есть неправда. Русский язык знает и жуть, и муть, и суть. Знает он также: дуть — дуй, обуть — обуй, разуть — разуй. Посему, ежели допустить глагол “хуть”, то повелительная форма его образуется не произвольно, но по самому закону российского слова.

Государь перевёл взгляд на забор, потом снова на Жуковского.

— Так, по-вашему, это не брань?

Жуковский поклонился ещё ниже.

— В устах черни, государь, быть может, и брань. Но в рассмотрении филолога — форма глагола. Язык, Ваше Величество, подобен державе: в нём есть столицы и окраины, дворцы и избы, церковное слово и заборное. И всё это — Россия.

Государь некоторое время молчал. Потом лицо его смягчилось.

— Ну, Василий Андреевич, — сказал он наконец, — ежели и неправда ваша, то уж больно по-русски сказана.

Он полез в карман, вынул золотую табакерку и протянул её Жуковскому.

— Вот тебе за службу. Служи мне так же верно — и не останешься без награды.

Жуковский принял табакерку обеими руками и низко поклонился.

— Милость государева, Ваше Императорское Величество, есть для меня награда выше всякого достоинства. Ежели слабые мои познания в языке российском могут быть хоть в малой мере полезны престолу, отечеству и Августейшему дому, почту за счастие посвятить им все силы мои.

Разумеется, я не утверждаю, что именно так всё исторически и произошло. Это не архивный документ, а литературно-филологическая реконструкция. Но она показывает нечто важное.

Я не просто повторил старый анекдот. Я заметил в нём грамматическую слабость. Я проверил старую версию на морфологическую прочность. Я увидел, что объяснение через “ховать” не работает. И предложил другое, более правдоподобное: через редкий или художественно восстановленный глагол “хуть”.

Это и есть работа с языком. Не равнодушное употребление слов, не механическое цитирование, не школьное преклонение перед “великим и могучим”, а живое вслушивание в его корни, формы, законы, возможности и шутки.

Я написал этот рассказ. И если даже это для вас не доказательство моей любви, знания и уважения к русскому языку, то вы уже не критик, а хейтер. Категорию хейтерства выберите сами.