Он убил ее любовника

Август в этом году выдался таким, что раскаленный воздух можно было нарезать на тяжелые, пыльные бруски и складывать их в штабеля. Савелий, смотритель нижнего бьефа на старой плотине, ругался с вдохновением ветхозаветного пророка, которому вместо вина поднесли уксус. Он проклинал всё: безжалостное солнце, выжигающее сетчатку; местных святых, чьи имена он коверкал с особым, почти фонетическим наслаждением; городскую администрацию, забывшую о существовании ущелья; и даже собственных собак, чья лень казалась ему личным оскорблением. Его голос, хриплый и густой, разносился над пересохшим руслом, отпугивая редких птиц. Местные сезонные рабочие считали его извергом, человеком с воспаленным рассудком, чья злоба не имеет дна.
Однако его жена, Мирра, на все жалобы соседей отвечала лишь вялым, снисходительным смехом. «Он просто шумный, — говорила она, лениво отводя взгляд. — А внутри у него всё спокойно, как в колодце». Никто не верил ей, глядя на Савелия — на его багровеющую шею, на вздувшиеся вены, на то, как он с остервенением швырял камни в воду, требуя от мира немедленного и кровавого возмездия за собственное потное существование. Но Мирра знала то, чего не знали другие: его ярость была лишь защитной коркой, наростом на обнаженном нерве, который он прятал от чужих глаз.
Сам Савелий не любил Мирру. Он был пленен ею, придавлен ее тяжестью, заперт в ее безразличии. Она была соткана из плотной, белой, почти мраморной плоти, которая, казалось, существовала по каким-то иным, замедленным законам физики. Ее глаза всегда оставались сухими и отстраненными. В постели она была покорна и неподвижна, словно спящий холм, и эта покорность вызывала у Савелия тошнотворное чувство собственного бессилия. Он владел ее телом, но не мог коснуться того скрытого источника, который заставлял бы ее дрожать, кричать, цепляться за него. Она была вещью, прекрасным, тяжелым грузом, который он тащил по своей жизни, проклиная и солнце, и тот день, когда он впервые увидел ее у автобусной остановки. Он ненавидел ее спокойствие, потому что оно делало его самого ничтожным.
В середине месяца, когда жара достигла своего апогея, а воздух начал пахнуть паленой резиной, с верхней плотины начали плановый сброс воды. Это было событие, превращающее ущелье в ревущую, вибрирующую преисподнюю. Миллионы тонн воды, скопившиеся за весну, обрушивались в бетонное горло шлюза. Земля дрожала.
Савелий, затыкая уши ватой, обходил периметр, выкрикивая ругательства в адрес инженеров, спроектировавших этот ад. Вернувшись к дому, он обнаружил, что Мирры нет. Кровать была смята, дверь на веранду распахнута. Раздражение, острое и злое, кольнуло его под ребра. Он вышел на галерею, щурясь от слепящих брызг, и увидел ее.
Она стояла у самой кромки запретной зоны, там, где бетонный парапет отделял наблюдательную площадку от кипящего, пенного провала. Мирра не просто смотрела. Она прижалась всем телом к ржавым, мокрым перилам. Вибрация падающей воды, частота разрушения, проходила сквозь металл, сквозь ее ладони, грудь, живот, проникая в самый костный мозг. Ее голова была запрокинута, волосы слиплись от водяных брызг, губы полуоткрыты, а глаза — те самые глаза — были расширены, темны и бездонны. Она дрожала. Это была не дрожь от холода или страха. Это был пароксизм чистого, первобытного экстаза.
Савелий замер, чувствуя, как внутри него лопается какая-то важная, несущая конструкция. Он понял всё, и это понимание было хуже любого удара. Она не была мертвой. Она не была равнодушной. Просто ее жизненная сила, ее чувственность, ее скрытая, животная суть не отзывалась на человеческие прикосновения, на его потные объятия, на его грубую, требовательную любовь. Она оживала только здесь, на краю бездны, соприкасаясь с хаосом, с безумной, слепой мощью стихии. Она отдавалась реву, мокрому бетону, запаху размолотой в крошку породы. Водная стихия, бездушная и сокрушительная, делала с ней то, что он не мог сделать никогда: она пробуждала ее. Она любила этот обрушивающийся вес, эту скорость, эту грязную, пенную ярость.
Ревность, накрывшая Савелия, не имела ничего общего с человеческими страстями. Он не ревновал ее к другому мужчине — это было бы проще, это можно было бы решить кулаками или ножом. Он ревновал ее к кинетической энергии. Он ненавидел воду за то, что она знала его жену лучше, чем он сам. Он ненавидел вибрацию, проникающую в ее плоть. Он смотрел на ее трепещущее, ожившее тело, и понимал, что никогда не сможет конкурировать с миллионом тонн падающей воды. Чтобы обладать ею по-настоящему, ему нужно было стать стихией, а он был лишь человеком, обреченным на слова, пот и бессилие.
Он не крикнул ей. Он не бросился вперед, чтобы оттащить ее от края. Савелий медленно, с какой-то ледяной, отстраненной ясностью, повернулся и пошел обратно к посту связи. Его шаги были тяжелыми, но уверенными. Внутри него выгорела последняя злоба на солнце и на святых; осталась лишь холодная, кристаллическая решимость.
Войдя в душную комнату, он снял трубку тяжелого полевого телефона и начал крутить ручку индуктора. Оператор на верхней плотине отозвался не сразу, перекрикивая гул турбин. Савелий, вдавливая трубку в ухо, ровным, не терпящим возражений голосом доложил о критическом размыве левой опоры нижнего шлюза. Он сыпал терминами, называл выдуманные маркеры давления, угрожал немедленным актом о халатности и обрушением всей конструкции. Он лгал так же вдохновенно, как раньше ругался. Он требовал немедленного перекрытия затворов. Полного и срочного.
На том конце провода заколебались, но авторитет смотрителя нижнего бьефа, подкрепленный угрозой катастрофы, сделал свое дело.
Савелий положил трубку и вышел на галерею.
Умирание зверя заняло не больше минуты. Рев начал срываться, захлебываться, переходя в утробный, булькающий хрип. Вибрация, еще секунду назад сотрясавшая воздух, вдруг оборвалась, оставив после себя фантомное эхо в челюстях. Пенный вал осел, превратившись в грязный, пенистый ручей, жалко шлепающий по обнажившимся, покрытым тиной камням. Воздух мгновенно стал неподвижным, тяжелым, лишенным электричества. Звук угас, уступив место звенящему, давящему безмолвию, в котором слышно было лишь, как где-то вдалеке кричит одинокая птица.
Савелий подошел к парапету. Мирра стояла, обхватив себя руками за плечи. Ее поза была ссутуленной, жалкой. Ржавые перила были просто куском холодного металла. Водяные брызги осели. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. Ее глаза снова стали сухими, тусклыми, непроницаемыми. Тот огонь, та безумная жизнь, которая только что переполняла ее, ушла вместе с водой, утекла в речное русло, оставив лишь тяжелую, покорную оболочку.
Она ничего не сказала. Она даже не спросила, почему всё остановилось. Она просто позволила ему взять себя за локоть.
Савелий накинул ей на плечи свою брезентовую куртку, пахнущую табаком, и повел ее обратно к дому. Он победил. Он убил ее любовника, перекрыл ему кислород, запер в бетонных застенках верхней плотины. Теперь она принадлежала только ему, целиком и полностью, в этом душном, неподвижном, выжженном мире. Он сжал ее локоть чуть крепче, чувствуя под пальцами податливую плоть, и впервые за долгое лето ему показалось, что воздух стал достаточно прохладным, чтобы можно было дышать.