Никогда не возвращайся... 3

От непролазного Склона Детства, так меня расстроившего, через двор «спецов» я направляюсь на Бауманскую. По ходу прикидываю на счёт дальнейшего развёртывания своей авантюры.
Прислушиваясь к проявляющим недовольство собственной прытью ногам, окончательное решение откладываю на то, что они мне подскажут после перехода на Советскую и вероятного наведывания шахматного клуба. Но прежде я повернул направо и одарил визитом продуктовую магазею наших 60-х-70-х. На самом углу досточтимого памятника архитектуры.
Пожалуй, и сюда я проникал (после убытия) не чаще, чем внутрь той же школы-гимназии. Н-да…
Помещение размерами не изменилось. Птичка-невеличка. Прилавки – примерно там же (по правую сторону и к стене напротив входа). Сразу у двери (справа) – выставлены напои. Охмеляющие. Декорации, вестимо, новые. А в наши времена их могло и вовсе не быть.
Кстати… Не продавались ли тогда (в одной из прошлых жизней) помянутые выше напои (в гораздо более скромном ассортименте) в полуподвальчике на самом изгибе со двора?! Или там только пустая тара сдавалась?  Теперь с той стороны – глухо. Зато уже рядом с навещённым продуктовым,  в цокольном этаже (как раз супротив бывшего «тарного»), бодрствует «Десятка». Помимо продуктов она приторговывает ещё какой-то утварью. Но туда я уже не сунулся (всё одно ничем разживаться не собирался).
Дальше – к мосту. Прислушиваясь к ногам.
Бауманский перекрыт (для транспорта) ремонтной командой, но пешеходов (по нашей) стороне пропускают. Интересно, сколько раз его ремонтировали за последние хотя бы 10 лет?! Так ему уже все 70 стукнуло, как  и мне. Ровесники! Пусть я и какими-то месяцами постарее буду.
Клуб (на Советской) – по другой стороне. Вглядываюсь… Похоже, что бодрствует.
Захожу. В предбаннике темно. На стенах, как обычно, таблицы, таблицы… Вглядываться не стал.
В игровой зале (с некоторых пор она осталась в единственном числе) – пусто, но в дальнем углу у окна копошится хозяйка. С ней я знаком мельком, притом не ведаю даже имени. Просто, когда наведывался сюда (на какой-то час – лет пять назад), она здесь уже принимала.
Здороваюсь (от двери, вернее – от проёма). На ближайшем столе – что-то вроде таблиц. Две. Фигуры нигде не расставлены.
Пробегаю глазами по листкам. Ветераны… Багрец, Чепёлкин, Бондарев…И все ведь – постарше меня. Баянист Витёк – на все 10.
Перекидываюсь несколькими словами с дамой (думаю, и ей ладного за 70).
Спрашиваю о Лаврике. Что о нём слышно?! – Жив. Но из дома не выходит.
Так, из дома не выходит (уже два года) и мой однокашник (и пр.)  Гусятников. Так я порой его кличу (в свою блажь именования уток гусями).
А Владимиру Ивановичу – вот-вот все 90 ахнет.
Успеваю поведать хозяйке, как мы с ним выводили рулады на клубных торжествах. Он – звонким тенором, я – в баритон. А и недурно срабатывали!
Ну, и про то помянул, что так и остался ему малость должен. По результативным партиям. Со своими двумя победами против его трёх (в которых он ни разу и близко на выигрыш не стоял, но выжучивал своё в моих цейтнотах). Это – в серьёзной игре, поскольку в укоротки он меня нагибал повнушительнее.
Так, он – неоднократный чемпион (нашего града), по совокупности уступающий только дюже богатому на такие (в город, да область) успехи покойному (2014) маэстро Клименку и, пожалуй, Саше Камеко. А я… Не без подобных достижений, но – существенно пожиже.
Зато в последней между нами (всерьёз) я его (В. Л.) раскатал в 18 ходов. Если память не изменяет, в одном из своих коронных (белыми, гамбит Мэзона).

Кулаком – в королевском?
Это пахнет Фалькбеером.
Мне по нраву в бурлеске
растопыриться веером.
Если «контры» не будет –
«Конь цэ три», с приглашением:
из тяжёлых орудий
по открытой мишени.
И пошла куролесица!
Рокировки отброшены.
На верёвочной лестнице.
Все приличия в крошево.
Не дуэль – мордобитие.
Без оглядки затылочной.
Мой король – без прикрытия.
Будто в камере пыточной.
То, что в книжках написано,
Подзабыто пижонами.
От Муцио до Мейсона.
За мостами сожжёнными.
(Контргамбит, 3.01.2020)

На шахматный стих («Правила») Ани Романовой (светлая ей память…), брат которой гонял по мастерам, да и сама она – баловалась.
А та партия игралась где-то в ноябре-декабре 2011-го. В рядовом первенстве Клуба. Швейцарка. За 2 тура до конца, когда у нас обоих было по 6 из 6.
Последний мой турнир (полномасштабный). Последнее, какое ни есть, чемпионство. Через два месяца умер Юра Мамаев, и я с шахматерью завязал (отыграв спустя 6-7 лет что-то (раза 3) в быстрые).
Перекинулся (с хозяйкой) о чём-то ещё. Расшаркался. На её приглашение заходить-позабавиться, ответил развесисто-уклончиво.
Типа: «Никогда не возвращайся…».
Выйдя за порог, ещё раз прислушался… Ай! Гулять, так гулять.
Отбросив малодушное «а не попользоваться ли нам, ветеранам – автобусом?!», зашагал в обратную по Ленина. С прикидом вывернуть от площади на Замковую и уже от Кировского моста лупить к парку Победы.
Н-да…
К шахматам я, похоже, уже не вернусь. Поздно, да и…
А здесь… Вот, вспомнил о Лаврике (с которым был в прекрасных отношениях). Но, с какого-то бодуна, сложил (да после того ухода) один стишок, который никому нигде не показывал. Низззя!
Назывался он «Почти антисемитское (В. И. Лаврику)». – Ужас!
Во-первых, никогда никаким чихом-духом я этим «анти» не страдал. Скорее, наоборот.
Во-вторых, о своём к адресату уже оговорился. А у него (у Ивановича) мама была еврейкой, о чём все знали. И некоторые «анти» (из шахматного окружья) на том порой паразитировали. Заносило на эту дорожку и баяниста Бондарева (притом, что у Витька жонка тех же кровей), в соавторстве с которым я сочинил гимн Клуба, и Толю П. (у которого евреем был уже папа). Толян даже какие-то задирки по этому поводу складывал (и кое-где афишировал). Тьфу на всё такое!
Но с чего (с тем названием и адресом) позволил уже я!? Пусть и нигде никому ни… Мабыть, слагалось оно как бы от имени одного из этих (того же Витька)?! Не исключаю. Давно случилось.
А текст ведь сохранился (от 13.03.2012). Сработан под Маяковского. С эпиграфом (от него же). Из «Лиличка».

Завтра забудешь, что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться, жадно дыша?
Дай хоть последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

И сколько я тот (свой) текст не перечитываю, отношение к нему не меняется.
Сложен – недурно. Но…

Ах! Владимир Иваныч,
    Владимир Иваныч!
        Тёзка…
Да и то!
    Расскажу:
        заклюют.
            Бред.
                Прошлое…
Мне – дороже изба.
    На холодном юру –
        берёзка.
А тебе?
    В этом роде
        что-то.
            Но –
                с ……
Вот, Есенина пел.
    Выводил.
        Заливался.
            Тенор!
А поэт…
    Что скрывать:
        ваших баб –
            Так…
                Походя!
Зину Райх.
    Айседору.
        И Наденьку Вольпин. –
            Стервы?!
Ведь писал:
    жизнь – кровать,
        где царят
            ложь
                с похотью.
И другой.
    У которого
        лодка
            с любовью –
                в щепки.
Левый марш.
    Город-сад…
        А итог? –
            Влип!
                Стриженый…
Лиля Брик –
    словно крик.
        Прикипел.
            И к кому?! –
                К девке!
Чья жена –
    не поймёшь.
        А в душе –
            мрак.
                Выжжена.
    ………………………….

И т. д.
А!? – Придурок! Я. Вошёл в образ (полагаю, всё-таки Сергея Александровича) и понёс. Срамота! Как всё это не поворачивай.
И ведь никогда ничего такого у меня самого с этим отношением не было.
А с чего проболтался?! Тем более что завёл «Никогда не возвращайся…». – По несчастью или к счастью… (Г. Ш.).
Угу! Так ещё и это (от Шпаликова) аукается с тем (от Ошанина), что уже приводил.

И все сбылось,
И не сбылось,
Венком сомнений и надежд переплелось.
И счастья нет,
И счастье ждет
У наших старых, наших маленьких ворот.

23.05.2026