химера

Мне говорили: «Это сон, ты просто выдумал всё это»,
Но я не сплю. Я слышу звон, я вижу, как вползает лето
По венам тёплого стекла в моё окно, в мой череп узкий.
Здесь тишина, как смоль, текла и обретала говор русский.

Я знаю — нет цветов в углу, там просто тумба и пылинки,
Но гладиолус на полу раскрыл багровые личинки.
Он дышит. Влажно и хрипя. Он тянет ворс ковра, как корни.
И нет вокруг тебя. Меня. Есть только пыль в зрачках и в горле
Застрявший крик, что не пробить, ведь звук завёрнут в ткань густую.
Я перестал себя любить за то, что существую всуе.

Мой страх имеет строгий метр, моя беда рифмует чётко.
Смотри: вот выползает ветр из-под кровати, словно щётка,
Слепая, склизкая, в шипах. Он гладит пятки, лезет выше,
И отражение в зрачках — не я, а тот, кто мной не дышит.
Тот, кто внутри зеркал живёт, ухмылкой мажет по стеклу,
Он мой прожёвывает рот, он ждёт, когда я к ним прильну,
Когда устану, упаду, и он шагнёт через преграду,
Стирая мокрую звезду с окна, мне данную в награду
За то, что верил в миражи, за то, что верил в тени комнат.
Скажи мне, если эта жизнь — лишь бред, ну почему же помнят
Меня все те, кто здесь живёт? Все эти липкие фигуры?
Вон та, что у дверей встаёт, ломая плоскость штукатурки,
Меня зовёт по именам, которых нет, что я придумал
В ночи, распавшись пополам на «я» и «нечто», что подумал
О том, как сладок этот страх, как он шершав, как горек вдох.
Я вижу лица в потолках. Я слышу, как смеётся Бог,
Который создан не для нас, а для того, кто в стенах бродит,
Кто электрический приказ мне прямо в спинной мозг проводит.

Там провода гудят, как осы. Там клеммы плавятся от тока.
Там нет ни одного вопроса, там только тиканье. До срока,
До точки, до последней дрожи, когда ладони станут воском,
И я пойму, что нету кожи, что я — мираж в потоке плоском,
Что я не я, а чей-то шелест, застрявший в щели мирозданья.
И мой хвалёный, гордый челюсть сейчас рассыплется в стакане
С водою мутной, где таблетки пускают синие разводы,
Где мои клетки, словно детки, сбегают прочь, забыв про роды.
Где растворяется зрачок, и мир течёт в эту дыру,
Где буквы на листок ввожу, чтоб не кануть в миру
Той пустоты, что громче крика, что горячей огня и серы.
Мой разум — лопнувшая скрипка, на ней играют лишь химеры.
Без нот, без рук, без глаз, без лика — одним натянутым желаньем
Меня пришить к доске уликой моего же расставанья
С реальностью. Она уходит. Она течёт, как дым сквозь пальцы.
Здесь всё на ощупь происходит, здесь даже тени — постояльцы,
Что сняли угол в моём «я» и не спешат платить по счёту.
Здесь бесконечная струя моей посмертной позолоты.

Кровать плывёт. Плывут обои. И каруселью ходят лампы.
Я понимаю: нас не двое, и кто-то ставит в сердце штампы
Своей печати. Кто-то лепит моё лицо из воска страха.
И этот кто-то жадно терпит, пока я сыплюсь горстью праха
В его ладони. Тише. Тише. Сейчас свершится, и погаснет
Мой свет в его глазах. Я слышу, как он молится. Напрасно
Молиться нечему и некому в пустой квартире,
Где только я и он — калеками — смеёмся в пире,
Где явь и бред меняются местами, как в безумной скачке,
И навсегда прибиты к раме мы с ним одним гвоздём на даче,
В лесу, которого не видно, но он шумит внутри сознанья.
Мне за себя сейчас так стыдно перед лицом его молчанья.
Оно грядёт. Оно накроет. Избавит. И оставит
Лишь тень мою в нетопырях, и, может быть, слегка поправит
Покровы мира, сдвинув вбок то, что казалось нам оплотом.
Я выдыхаю в потолок последним, рваным, страшным потом
Того, что жил.
А за стеной сосед включает чайник.
Он, кажется, ещё живой.
Случайный.
Крайний.