Закрывая гештальт

Однажды под вечер, почуяв беду,
я выйду из комнаты мрачный от дум,
сжигая бессмысленно Шипку.
Бредя вдоль воды, заточённой в гранит,
седой мостовой, что молчанье хранит
других, совершивших ошибку,

забудусь в глухой непонятной тоске.
Вот сфинкс — «зарываются когти в песке»,
корабликом — флюгер на шпиле,
что рвёт облака и вращает ветра —
до той высоты не дотянется страх
прилипчивый — «вы и убили-с!».

С могучего камня сползая змеёй
в квадраты колодцев и сердце твоё,
державным штампован копытом,
он в спину толкает и ноги несёт,
но дразнит фортуна, вертя колесо,
и слово рассудка забыто.

Обманные Тройка, Семёрка и Туз
внезапно мелькнут на Казанском мосту,
фатальной грозя перспективой,
и мрачно возникнет Шинель, будто тень,
с чужого плеча — как её ни надень,
и, верно, потребует ксиву.

Он тоже из комнаты вышел уже,
кто в пику судьбе на другом вираже
решает — имеет ли право,
но я на Садовой его подсеку,
чтоб твёрдое «нет!», наконец, дураку
сказать, и расправе кровавой.

Все птицы округи, все рыбы Невы,
грифоны, горгульи с камней вековых
взыграют: «Не надо! Не надо!»,
и рухнет топор так, что треснет асфальт,
и я закурю, закрывая гештальт,
присев под решёткою сада.