Сказ о том, как отец просвещал детей патриотизму

Близ ко городу Златоглавому
Собиралися, соезжалися
К Рождеству-Торжеству Православному
Куполам да Москвы поклонитися.
«Ты скажи-ка-ся нам, проповедывай:
«Отчего зачалася Русь-Матушка
«Вы поведайте, камни и Образы!»
«Ты не скрой от гостей ничесоженьки!»
Сед власми я стою пред тобой, Москва,
И со мною жена с дочерьми и зять.
Вкупе шли до Москвы отдать должное.
А что злая молва про тебя говорит,
Мол де Светлой Руси души нет в Тебе,
Что ушла она, Светла душенька,
Что почила в краях перефИрии,
То тому мы, Столица, не веруем!

За вратами Кремля купола церквей,
Купола церквей лепы в золоте!
Аки гусляр Владимир Семиона сын
В песне громкой сие помянуша так:
«Купола де в Руси позолотою
Дабы чаще Господь вспоминал о нас».

То ль учуял кремлёвских стен русский дух,
Дух татарских кровей (и монгольских чуть),
Не хотяша вручити нам грамоту,
В подтверждение для «…не из беглых ли»…

Но со злобою в руце всё ж выдаша
Да прищуром во след проводиша ны…

Быхом мы грешным делом подумали,
Мол де этим пустым обойдется так,
И направили очи и нози мы
На Соборную Площадь,
                где каменем

Мощь и слава и сила поставлена!
Где Царь-колокол дивный глаз радует,
Где Царь-пушка да тьмой пудов ядрами,
Где работает князь Красно Солнышко!
Володемир князь Володемрович:
Царь премудрый он есть и гроза миров!

Так уж зрели есмы лепоту сию,
И вдыхали тот воздух ноздрями мы,
И моргнуть мы пытались пореже бы
Дабы больше узреть и не мыть глаза!

И подходим к Собору Архангельску,
И склоняем пред ним главы буйные,
И склоняем пред ним шеи наших глав
И ступенькой мы к двери приблизились…

Но как восемь веков, что тому назад
Пред татарами врата закрывалися!
Не пустили в Собор красну девицу
Образам и князьям поклонитися:
Мол де к карте, что Пушкинской названа
Приложеньем должна береста аще!
И взмолился тогда дщери отче так:
«Страги веры Руси православия,
Вы храните тут нашу историю»…
(Так храните, что хрен прикоснёшься к ней!)
То последнее было им сказано
Лишь в уме, на язык не пошло… пока…
«А из мест есмы дальних и диких мы,
Мож чего по незнанью не ведаем!
Да ведь так повелось на Руси давно:
«Что за МКАДом – то суть люди тёмные!
Ты пусти мою дщерь поклонитися,
Ты пусти её, красное солнышко,
Ты пусти, позабудь ты обиды те,
Что хранишь столь веков на татара ты!».
Так взмолился отец дщери жалобно,
Что от слов латиняне заплакали
(Тут украсить немного понадобно:
Ведь того всегда требует летопись…).

«Х… с тобой, проходи», - страга молвила,
«Только ведай: другие не пустят вас».
Поклонились ей дщерь и все родичи,
Молвив ей за глаза: «Вот же с… б…!»…

Но зашед в храм, обиды забыли мы,
И за мысли хульные покаялись,
И за помыслы да возникали что
В отношении страги…
                В соборе же

Роспись красная – роспись дивная!
Образа на Руси просиявшие:
И в бою, и в молитвах за Родину
На земле и на небе восставшие!
Собиратели княжеств Великие,
Страстотерпцы и враг победители!
Прикоснуться им нам поклонитися
Есть великая честь! Ведь потомки мы
Тех, кто Русь собирал по кусочечкам!
Тех, кто веру берёг супротив немец…
Не на стуле на входе в Соборе том,
А на стенах градов супротив врага!

И вещал своим детям о том отец,
И просил поклониться их праху там,
Дух захватывал, сердце сжималося:
Ведь свершилося то, что задумал он:
Передать детям радость рождения
В стороне, что богата героями…

Но и страга не спит православия,
Наблюдает она за татарами,
Шепчет что-то другой страге в ухо та,
Да летела чтоб та за подмогою
А покамест сама наблюдает всё
(Это та же, что дщерь не пустила, б…)
И явился пред нами не молодец,
(В смысле том, что не млад) и не стар аще,
Рек он: «Проводником ли работаешь
В нашем храме?»… Немного опешил аз…
И ответ взял: «Никак! То ведь дщерь моя,
Там вон мать и наследница, муж ея…»
Он рече нам: «Вот то, что ты делаешь,
Называется экскурсоведением!
Ежли будешь аще раз помечен в том,
Заберём разом до выяснения…»,
И для крепости слов своих сказанных
Достаёт из штанин… Да, не-е… Грамоту,
В коей было написано: «ФСО…»
Лик рисованный и чьих он будет сам…

Как бы Вам подобрать те эпитеты?
Как бы выразить мне удивление?
Как бы так это сделать смирением,
Дабы словом Святыни не вымарать!

Дщерь (что младшая) с взором путухшим вдруг
Мне рече: «Папа, выйдем отсюдова!»…
И то было мне горшней услышать, чем
Лепет страг, что хоронят историю.
От детей, коим радость я нес еси
Через сотни и тьму верст от города,
Что в Сибири снегов сред построен бысть,
Назван в честь Николая Угодника!

Шли мы смешанным чувством охвачены,
Я пытался, как мог успокоить их…
Тут рече моя старшая доченька,
Что нози ея больше не будет здесь…

Ой ты песнь ты моя заунывная,
Ты слезу из меня не выдавливай,
Ты лети по ветрам к небу ясному,
Ты найди, как мне горечь запить сию:
Горечь горькую, горше полыни…

(«Самогон же есть!» - се ответ мне был…
Это глас внутри… Иногда он прав…)

Но не в Рождество ль чудо случается!
И призвал я родных: «Не печалимся!
Мы пойдем с Вами к Храму Господнему –
Храм, что назван во Имя Спасителя!
Честь великая Богу поклон держать
В Кафедральном Соборе! Айда за мной!»

И с великой на то мы надеждою
Мчимся по переходу подземному,
Едем к храму Христа Бога нашего
Рождеству Его радость делитися…

«И бысть плач велик, а не радость нам,
Ради наших грех и неправды за
За умноженье беззакония
Сими казньми нас казнит Господь!»

Не пустили ни в храм и не к поступи,
Даже было ин раз чувство горькое,
Что чрез глаз будто в мозг он просвечивал -
Подполковник в уборе с каракуля.

Ой вы, страги вы нашей Расеюшки,
От кого ж вы её защищаете:
Веру русскую, православную?
И почто ж Вы язык вырываете
У отца, когда Русь детям хвалит он!
Вы картинки по градам развесили,
Вы цифирные грамоты пишете,
Вы казну на любовь к земле тратите…
Частоколом от них ограждаяся.

Ты прости меня, Златоглавая,
Уезжаем за горы Уральские,
Возвращаемся в землю Сибирскую,
Видно, стали чужды для Тебя, Москва…
Видно верно твердят, что душа твоя
С давних пор далеко от Тебя живёт.