Истории Пауля

По берегу несбыточной мечты ....

Глава 1. Феномен Пауля, или География беспечности

Есть люди, которые живут по течению, и это течение несет их по извилистому руслу судьбы с таким комфортом, будто сама река времени обернулась для них надувным матрасом с подстаканником. Мой друг, известный в узких кругах и широких компаниях под звучной кличкой Пауль, был именно таким человеком. Его жизненное кредо умещалось в простую формулу, неподвластную трудовому кодексу: «Хочу — работаю, хочу — не работаю». И, надо признать, это у него получалось виртуозно.

Ареалом обитания этого редкого вида Homo Bobruiscus Relaxus был город Бобруйск. И пусть снобы из столиц кривят губы в усмешке, мы-то знаем, что Бобруйск — это не просто город, это портал в иное измерение, где история нанизана на ось современности, как куски шашлыка на шампур. Во-первых, это город с глубочайшей исторической текстурой: легендарная Бобруйская крепость, помнящая ботфорты Наполеона и пушки 1812 года, до сих пор грозно вгрызается в ландшафт своими бастионами, обещая любому агрессору достойный отпор. Во-вторых, это город удивительной иронии, застывшей в камне — достаточно взглянуть на памятник Бобру, который держит в лапах шляпу и трость, словно вышел на променад после удачной сделки на джентльменской бирже. В-третьих, сам воздух здесь пропитан неспешностью: широкая лента Березины, утопающие в зелени улочки и феноменальные закаты, окрашивающие старые еврейские кварталы в цвет меди, делают этот город идеальной декорацией для человека, решившего взять от жизни всё, не прилагая к этому почти никаких усилий.

Пауль был плотью от плоти этого города. Его профессиональная траектория напоминала кардиограмму человека, которого постоянно бьет током. Он был грузчиком — пока не надоело таскать коробки. Был доставщиком — пока велосипед не сломался, а чинить его было лень. Он пек хлеб с таким вдохновением, что однажды уснул прямо у печи, и буханки получили легендарную степень прожарки «подошва солдата Вермахта». Он выращивал микрозелень, но его подоконник стал кладбищем гастрономических надежд, потому что Пауль забывал поливать урожай, философски заметив: «Если ростки выживут без воды — вот это будет настоящий суперфуд». Он даже числился на медицинском складе, о чем наш следующий сюжет.

Но была у Пауля одна неизменная черта: он виртуозно не доводил дела до конца, потому что финал — это всегда немножко смерть, а Пауль был слишком жизнелюбив для финалов. Если денег не было совсем, а живот начинал петь грустные песни, он отправлялся либо к маме, где его ждал стратегический запас котлет и материнского умиления, либо... ложился в больницу. «Там, знаешь ли, тоже кормят, и режим, и капельницы для тонуса», — говаривал он с видом эксперта. Именно эта способность находить кров и пищу там, где обычный человек видит лишь проблемы, делала Пауля почти мифическим персонажем.

Когда тоска все же пробиралась в его обширную, но ленивую душу, он хватался за телефон. Звонок Пауля — это особый жанр искусства. Он никогда не спрашивал «как дела». Он начинал сразу: «Слушай, у меня тут такое...». И дальше лился поток сознания о проблемной жизни, о вселенской несправедливости и о том, что «этот кот опять смотрит на него как на должника». Спорить с ним было гиблым делом. Во-первых, Пауль всегда считал себя правым, даже если утверждал, что Земля стоит на трех китах, а киты плавают в Березине. Во-вторых, он обожал говорить и терпеть не мог слушать, поэтому любой спор он превращал в лекцию, где оппоненту отводилась роль бюста Ленина. Мечтатель и экстраверт, он жил в своей вселенной.

В один прекрасный момент очередной вираж судьбы занес Пауля в Подмосковье. Не просто так, а с благородной, как ему казалось, миссией — поработать на огромном фармацевтическом складе. Это был настоящий лабиринт из стеллажей, где пахло аптекой и картоном. Именно там, среди бесконечных коробок с парацетамолом и бинтами, ему встретилась она — Зинаида.

Зина была не просто девушкой, это было стихийное бедствие анатомического характера. Высокая, статная, с осанкой балерины, переквалифицировавшейся в кладовщицы. Стройная, но с такими выдающимися формами, что коробки с лекарствами на соседних стеллажах вибрировали в резонанс при ее шагах. Грудь 5-го размера, которую спецодежда пыталась удержать в рамках приличий, но терпела поражение за поражением. И в довершение этого великолепия — копна длинных, густых, кучерявых волос цвета воронова крыла, которая спускалась ниже поясницы и слегка покачивалась в такт ее движениям, словно отдельное живое существо.

Зина была не просто работницей, она была душой бригады. Она могла нести тяжеленный ящик с глюкозой одной рукой, попутно рассказывая Паулю о теории заговора фармкомпаний. «Понимаешь, Пашка, — гремела она своим грудным контральто, — нас травят, а мы это на склады принимаем! А у меня от этого всего уже аллергия на жизнь, но фигура, согласись, только лучше стала!». Ее энергия била ключом. В обеденный перерыв, сидя на перевернутых поддонах, она разворачивала фольгу с домашними котлетами и щедро делилась с Паулем, попутно жалуясь на мужскую инфантильность и на то, что все настоящие мужики перевелись. Она была открытой, веселой, искренней и явно положила глаз на нового грузчика.

Пауль же, столкнувшись с таким мощным проявлением женской природы, впал в священный ступор. Его обычная разговорчивость испарилась. Когда Зина невзначай поправляла волосы, задевая его плечом в узком проходе между стеллажами, он замирал как кролик перед удавом. Ее мощная харизма порождала в нем не просто робость, а какой-то сакральный ужас. «Я человек простой, — думал он, глядя на ее кучерявую шевелюру, — я привык к тишине и пиву, а тут такой объем ответственности». Зина ждала от него шага, намекала на совместный поход в местную шашлычную, но Пауль только мычал в ответ и усердно перекладывал коробки с клизмами с места на место, делая вид, что занят ядерной физикой.

Командировка закончилась. Пауль вернулся в родной Бобруйск с чувством выполненного долга и невыполненных обязательств перед прекрасной Зиной. Она осталась в его памяти как прекрасное, но опасное видение, как сирена из фармацевтического моря, избежавшая его корабля. Он сбежал, трусливо и бесславно, и сделал вид, что так и надо.

Глава 2. Медицинский романс с крещендо и диминуэндо

В этом году с Паулем приключилась беда. Живот, привыкший к суровым условиям попеременного голодания и обжорства у матери, внезапно взбунтовался. Да так, что наш герой впервые за долгое время осознал конечность бытия. Боль скрутила его в бараний рог прямо посреди квартиры, и он, пересилив свою нелюбовь к звонкам (особенно в инстанции), набрал скорую. Бригада врачей приехала быстро, погрузила стонущего философа на носилки и экстренно доставила в одно из бобруйских медицинских учреждений.

И вот тут-то, в приемном покое, где пахло хлоркой и страхом, а лампы дневного света гудели похоронную мессу, Пауль узрел её. Медсестра Жанна. Это была не просто женщина в белом халате, это была богиня клизмы и королева капельниц. Жанна обладала внешностью, от которой у больных с аритмией срывало кардиомониторы. Симпатичное, кукольное лицо с огромными серыми глазами, смотревшими на мир с дерзкой усмешкой. Короткая стрижка «под мальчика», которая только подчеркивала изящный изгиб шеи и делала её образ невероятно современным и порочным одновременно. Длинные, стройные ноги, едва прикрытые коротким медицинским халатиком, и... главное, что отметил Пауль, еще не успев отойти от спазма, — это выразительные, монументальные формы ниже спины и внушительный бюст, туго обтянутый блузкой.

Если с Зиной в Подмосковье он робел из-за её разговорчивости, то здесь, в стерильной обстановке больницы, его накрыло волной неконтролируемой химии. Панкреатит отступил на второй план, уступая место гормонам. Жанна ставила ему укол, и он завороженно смотрел не на шприц, а на её пальцы. Она мерила ему давление, а он пытался вспомнить таблицу умножения, чтобы не выдать своего состояния.

Вечером того же дня, когда казенные стены стали давить тишиной, Пауль, движимый своим экстравертным естеством, выполз в коридор. Жанна дежурила. Слово за слово, и Пауль развернул перед ней свою обычную философию о беспечной жизни, о том, что он не признает рамок. Жанна, уставшая от больничной рутины, оказалась благодарной слушательницей, а главное — собеседницей с огоньком. Она, в отличие от Зины, слушала его! Точнее, делала вид, что слушает, попутно заливисто смеясь над его шутками про грузчиков и микрозелень.

«Скучно тут, Пауль, — пожаловалась она, поправляя короткие волосы, — одни капризные старики да нытики. А ты парень веселый, хоть и живот у тебя дырявый». Этого Пауль стерпеть не мог. Он воспринял это как вызов.

Начался загул, да такой, что Гиппократ перевернулся в гробу. Каждую ночь, когда в отделении гасили верхний свет и оставалось только тусклое дежурное освещение, больница превращалась в их личную площадку для развлечений. Они кутили и зажигали в самых неожиданных местах. В ординаторской, где строгие графики дежурств становились свидетелями их страстных объятий. В кабинете УЗИ, где гель для процедур использовался не совсем по назначению, а кушетка скрипела так, будто там диагностировали полтергейст. И даже в физиотерапевтическом кабинете, где, как потом шутили санитарки, «прогревали не только лампы».

Это был грязный, пошлый, но при этом искренний и животный разврат. Пауль, забыв про больничный режим, лазал по темным коридорам, рискуя попасться главврачу. Жанна, которая по документам числилась ответственным медработником, устраивала для своего пациента «индивидуальные процедуры», которые не входили ни в один страховой полис. Их страсть была громкой, неаккуратной и абсолютно бесстыдной. Они прятались за ширмами, опрокидывали лотки с инструментами (к счастью, стерильными), и весь этаж знал, что если из подсобки доносится ритмичный стук и сдавленный смех — туда лучше не заходить.

Шила в мешке не утаишь, а тем более такую активную Жанну — в коротком халате. Её уволили с формулировкой «за аморальное поведение, подрывающее авторитет советской... то есть, современной белорусской медицины». Пауль выписался из больницы слегка похудевшим, но безумно довольным. А через день после выписки в дверь его скромной обители в человейнике постучали. Это была Жанна с двумя чемоданами.

— Мне жить негде, Пауль, — заявила она с порога, обводя взглядом его берлогу. — Ты меня подставил, ты меня и пригрел. К тому же, я умею делать уколы и вкусно готовить, когда деньги есть.

Пауль, верный своему принципу «делать не до конца», но отвечать за последствия, принял ее. И тут началось преображение. Если раньше его жилье представляло собой логово философа-холостяка, где носки вперемешку с упаковками лапши создавали ландшафтный дизайн, то с приходом Жанны все изменилось. Она, с её медицинской хваткой и женской дотошностью, оживила эту скромную мужскую берлогу. Запах хлорки исчез, уступив место аромату пирогов. На окнах появились занавески вместо газет, подшитых на скорую руку. Носки перестали быть разбросанными арт-объектами и сбились в стройные пары в шкафу. Жанна внесла в жизнь Пауля то, чего ему всегда не хватало — системный хаос. Она могла орать на него, как на симулянта, за невынесенное мусорное ведро, но вечером они мирились с той же страстью, что и в кабинете УЗИ. Жизнь в человейнике заиграла новыми красками, и Пауль, сам того не ожидая, начал привыкать к домашнему уюту, сдобренному долей медицинского цинизма.

Глава 3. Дачные грезы, балконная охота и ремонтная эпопея

Беспечная жизнь тем и прекрасна, что позволяет совершать иррациональные покупки. В один из периодов «хочу работаю», Пауль поднакопил деньжат (видимо, успел поработать грузчиком чуть дольше обычного) и внезапно для всех, включая самого себя, купил дачу. Это был даже не дом, а так, домик-скорлупка, небольшая деревянная конструкция за городом, утопающая в зарослях малины и лопухов. Вдали от цивилизации, но с видом на живописный пруд, где квакали лягушки, раздражая Жанну до скрежета зубов.

«Это наш фамильный загородный особняк», — гордо объявил Пауль друзьям по телефону, в красках описывая кривой забор и дыру в крыше. Причина покупки, как всегда у Пауля, была не практической, а философской. «Понимаешь, — говорил он, сидя на продавленном диване уже в своей городской квартире, — человек должен иметь корни. А корни лучше всего прорастают там, где можно копать грядки или просто сидеть в трусах и никто тебе слова не скажет».

Дача стала новым полем для деятельности, которую Пауль, естественно, бросил на полпути. Сначала он рьяно взялся корчевать лопухи, но нашел в зарослях старый мангал и тут же переключился на жарку шашлыка. Шашлык подгорел, мангал прогорел, лопухи выросли снова. Но Пауль был счастлив. Он приезжал туда слушать тишину (когда Жанна оставалась в городе) и, конечно же, пить пиво, если финансы позволяли, глядя на то, как садится солнце за покосившимся штакетником.

Параллельно с дачной эпопеей в голову Пауля стукнула еще одна гениальная идея фикс — ремонт в квартире. Идея возникла спонтанно, когда однажды утром он увидел, что обои в коридоре, уставшие от многолетней службы, начали медленно сползать, обнажая штукатурку. «Не дом, а какой-то Гранд-Каньон, — задумчиво произнес Пауль. — Будем делать евроремонт!».

Жанна идею поддержала с энтузиазмом, но с одним условием: «Руководить буду я, а то ты мне в прошлый раз унитаз скотчем примотал». Пауль ремонт делать не умел абсолютно. Но он старался. И процесс старания — это было шоу одного актера. Он купил валики, кисти, шпаклевку и подключился к бесконечным видеоурокам на YouTube, где блогеры с идеально ровными стенами объясняли, как легко и просто сделать «конфетку». «Тут главное — технология, — вещал Пауль, измазанный краской с ног до головы, — я теперь спец. Шпаклевать надо под углом 30 градусов, как сказал мастер Боб».

На деле же угол был другим, штукатурка падала на пол быстрее, чем ложилась на стены, а новая люстра, повешенная Паулем, висела под таким наклоном, что создавала ощущение землетрясения в отдельно взятой комнате. Но он учился. Медленно, мучительно, но честно. Криво приклеенные обои он объявил «авторской текстурой», а залитые краской полы — «дизайнерским градиентом». В этом был весь Пауль: любой свой косяк он умел превратить в концепцию, а любую неудачу — в повод позвонить другу и два часа рассказывать о коварстве современных строительных материалов. Спорить с ним о технологии укладки плитки было абсолютно невозможно, потому что он уже выучил пять терминов и оперировал ими с апломбом профессора.

А недавно их дуэт превратился в трио. Случилось это до неприличия банально, но от того не менее трогательно. Пауль возвращался из магазина (денег не было даже на проезд, шел пешком) и услышал жалобный писк у входа в супермаркет. Под мокрой картонной коробкой сидел крошечный рыжий котенок, похожий на оживший одуванчик. Глаза у него были огромные, голодные и наглые. Пауль, который сам часто искал, где бы поесть и у кого бы пригреться, увидел в этом зверьке родственную душу.

«Ну что, брат, — сказал он, засовывая котенка за пазуху своей видавшей виды ветровки, — в нашей больнице кормят хорошо, а у меня еще и Жанна готовит. Пошли выживать вместе». Котенок, словно понимая, что попал в надежные руки беспечного лентяя, тут же заурчал. Жанна, увидев рыжее чудо, сначала заявила: «Еще один нахлебник!», но через пять минут уже грела ему молоко и строила лежанку из старого свитера Пауля. Котенка назвали Ральфом. Не в честь какого-то актера или поэта, а просто: «Смотри, у него морда наглая, как у Ральфа из того фильма... ну, который... забыл». Теперь в доме их было трое. Ральф оказался идеальным отражением хозяйской философии: он хотел есть — он орал, он хотел спать — он спал на чистом белье, невзирая на протесты Жанны. Полная беспечность.

Но главная драма и интрига развернулась на балконе. Балкон в квартире Пауля давно не использовался по назначению, превратившись в склад сломанных табуреток и банок с краской. А этой весной туда залетели ласточки. Пара юрких черно-белых птиц решила, что угол под потолком — идеальное место для гнезда. Пауль, как философ, пришел в восторг: «Это знак! Природа тянется ко мне!». Жанна, как прагматик, ворчала по поводу помета на старом кресле. Но самый большой интерес проявил Ральф.

Для рыжего котенка ласточки стали смыслом жизни. Он часами сидел на подоконнике внутри квартиры и, прижав уши, издавал тот самый стрекочущий звук, который издают коты, увидевшие добычу за стеклом. Ласточки же, умные и наглые птицы, быстро поняли, что стекло — это надежный барьер, и начали откровенно издеваться. Они садились на перила балкона и начинали демонстративно чистить перья, глядя на беснующегося за стеклом рыжего охотника. Ральф бил лапой по стеклу, пытаясь его то ли разбить, то ли просто выразить протест. Это была немая сцена ежедневной войны. Пауль наблюдал за этим и размышлял о тщетности бытия: «Смотри, Жанна, он как я. Видит цель, хочет ее достичь, но перед ним стекло. И он бьется, но не может ухватить. А ласточки... это как моя удача. Кружит рядом, дразнит, а в руки не дается».

Жанна на это лишь хмыкнула: «Болтун ты, Пауль. Лучше бы вместо того, чтобы философствовать с котом, доделал ремонт и прикрутил, наконец, плинтус. А то Ральф его утащит, и будет у тебя не евроремонт, а сквозняк».

Так и течет их жизнь. Пауль пишет новую главу своей биографии, где есть место и дачным закатам, и медицинским страстям прошлого, и ремонтным катастрофам, и кошачьим охотам. Он все так же считает себя правым, любит поговорить по телефону о накопившейся грусти, но в его скромной берлоге, где теперь пахнет пирогами и кошачьим кормом, а с балкона доносится щебет ласточек, беспечность обрела какой-то новый, почти уютный смысл. И кто знает, куда занесет Пауля в следующий раз. Может, он решит стать пчеловодом, а может, отправится в Гималаи — чтобы через неделю вернуться и сказать: «Там холодно, кормят невкусно, а горы какие-то неправильные». Это же Пауль.