Трава и эхо

В малом зале Литературного музея Кубани пахло старыми книгами, нагретым воском паркета и — чуть заметно — пылью далёких дорог. Солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, рассекло полумрак на золотые и сизые полосы, похожие на ленты георгиевских медалей.

Андрей, студент-филолог с вечно растрёпанными волосами, поправил очки и поднял глаза на портрет. С портрета смотрел казак с открытым, смуглым лицом, будто только что спешился, запахнул черкеску и замер перед строкой.

— Не могу понять, — Андрей повернулся к руководителю клуба, седому Николаю Степановичу. — Вот пишут: прототип Вараввы из «Офицеров». Но он же не просто солдат. Он — поэт. Как это совмещается: «горел, был засыпан землёй» — и потом колыбельные о степях Кубани?

Николай Степанович усмехнулся в усы. Голос у него был шершавый, как старый гитарный гриф.

— А ты думаешь, душа окаменевает после войны? Нет, Андрюша. Она становится тонкой, как слюда. — Он достал из папки пожелтевшую копию фото. — Смотри. Май 45-го. Берлин. Он оставляет стихи на стене рейхстага. Понимаешь запах того дня? Гарь, мел, победный майский ветер. И мальчишке двадцать лет.

Андрей перечитал строки:

«Уснул казак у стен рейхстага / В конце поверженной войны...»

— Он спать хотел, — вдруг тихо сказала сидевшая рядом Алиса, десятиклассница с копной рыжих волос. — Не пафосно. Просто — уснул. Как дома. Это же… жутко и тепло одновременно.

— Именно, — кивнул Николай Степанович. — В этом весь Варавва. «Бравый дух» и «поэтическая натура» в одном сердце. Знаете, как его называли современники? «Казачий Кобзарь». Только Пушкин писал про Руслана и Людмилу, а этот Пушкин писал про полынь, про коня, про то, как красные шаровары рвутся в бою.

Он перелистнул тонкую книжицу, открыл на закладке и проговорил уже в полголоса:

— «Одним на земле обелиски / В тиши площадей возвели»...

По залу прокатился вздох. В углу, где сидели ветераны местного хора, кто-то промокнул глаза платком.
Потом был странный разговор. Учительница литературы, Марья Егоровна, всполошилась:

— Но самое удивительное — его щедрость. Не золотом, конечно. Талантом. Фольклор собирал. Две тысячи песен стихийных, частушек, плачей спас от забвения. А ведь могли мы вырасти без корней. Как перекати-поле.
— А я знаю историю про гитару, — подал голос застенчивый паренёк Дима, обычно молчавший. — Моему соседу по даче рассказывали. Один школьник, Серёжа, стихи любил. А денег на инструмент не было. Варавва узнал — и на следующую встречу приехал с гитарой. Подарил. «Делай добро людям», — сказал.

— И парень стал музыкантом? — спросила Алиса.

— Не профессиональным. Хорошим человеком стал. Это, наверное, важнее, — пожал плечами Дима.
И тут Андрей, который всё это время водил пальцем по пыльному стеклу витрины с дарственной надписью «Издревле родному дому...», вдруг обернулся. Глаза его блестели.

— Как вы не понимаете? — сказал он с жаром. — Он же в каждом из нас пророс. Мы говорим сегодня — его метафорами думаем. «Седая даль желтеющей Кубани». Это же не пейзаж. Это характер. Память, которая не хочет ложиться в холмы, «покуда рядом с нашими холмами не ляжет всё, что помнило о нас».

В комнате повисла та особая тишина, когда слово достигает цели. Слышно было, как где-то на улице женщина звала домой ребёнка, а вдалеке — за перекрытиями времени — будто бы ахнул казачий хор.

Николай Степанович открыл толстую тетрадь в кожаном переплёте — протокол встреч.

— Значит, так, — сказал он мягко. — Сегодня мы говорили о человеке-эпохе. Он говорил, что мы уйдём и прорастём цветами. Это не пафос, друзья. Это физика. Поэт сеет ветер, а жнёт — правду. И правда в том, что пока мы собираемся и читаем: «Люблю тебя, мой солнечный простор» — он не умер.

Он замолчал. А через минуту, не сговариваясь, кто-то тихо запел песню на стихи Вараввы. Мелодия была простая, степная, как шлях в июльском мареве.

Андрей взял с полки единственный экземпляр «Кубанского кобзаря». На форзаце синими чернилами было выведено: «Сердечно. Поэт И. Варавва».

«Гитара, — подумал он. — Шаровары комиссара. Стихи на стене Рейхстага. И мальчик, который стал хорошим человеком. Вот что значит — защищать Родину. Не только телом, но и словом».

Он закрыл книгу и вышел на весеннюю улицу. Вдоль тротуара пробивалась молодая трава — яркая, живая, будто только что из-под снега и из-под времени.

Пророс цветами. Точно пророс.