На южных ступенях

Засольск стоит на двух берегах: левый — более сухой, правый — тверже. Между ними — чугунный мост, и на нём ветер всегда такой, что женщины придерживают платки одной рукой, а другую прячут за пазуху, к теплу. Над городом, на правом берегу, высится собор Трёх Святителей — серое здание, постройку которого никто из живых не помнит, и оттого в кабаках его иногда называют просто «верхним».
У южных ступеней собора, на низкой каменной скамье, у самого основания первой колонны, где утром ещё не жарко, а вечером уже не холодно, сидит женщина. Зовут её Лукерья Митрофановна, но никто, кроме старого протоиерея, никогда вслух её отчества не произносил. Лет ей восемьдесят, или девяносто, или больше. Глаза её закрыты не плотно. У её ног — медный ковш.
В нашем городе принято жертвовать ей по понедельникам и четвергам. Это не записано нигде, но все знают.
Спиридон Гордеевич Зеленин, хозяин трёх амбаров на нижнем рынке, дважды в неделю проходил мимо её скамьи и опускал в ковш одну и ту же мелкую монету. Не давал больше, потому что считал, что милосердие, как и хлеб, развешивается по весу: иначе дающий быстро устаёт, а принимающий начинает требовать. Спиридон был человек невысокий, плотный, с короткой бородой, и одевался по той старой манере, когда на сюртуке ещё были видны нитки дратвы у воротника. Он гордился, что нитки видны — это означало, что сюртук пережил трёх портных.
У Спиридона был один сын — Игнат, белокурый, с серыми глазами, в которых иногда мелькало что-то слишком быстрое. Когда мальчик родился, Спиридон велел купить посуды на кухню и выкрасить ставни заново. Когда мальчику исполнилось четырнадцать, отец дал ему ключ от меньшего амбара, того, где хранилась чечевица. Когда Игнату стало двадцать два, начались разговоры о невесте. Невеста была с твёрдого берега — Прасковья, дочь Кадмина, у которого был лес в верховьях.
В те годы городом управляли по-разному. Один губернатор приехал на серых лошадях, и встречали его с лентами. Другой пришёл уже без лент — у моста, помнится, играл оркестр медных инструментов, но играл тихо, словно стесняясь самого себя. Третий вообще въехал в Засольск ночью, и наутро у собора стояла рота, и солдаты пили из вёдер. Каждый раз на площади был, как тогда говорили, «большой ход» — шли пехота, духовые оркестры, гимназисты с флажками, бабы в нарядных шалях. Трижды Спиридон смотрел на эти ходы, стоя на южных ступенях, и трижды между двумя ударами барабана опускал монету в ковш Лукерьи. Она никогда не благодарила и не кланялась. Только её губы чуть двигались, словно она пересчитывала что-то про себя.
Свадьбу назначили на Покров. За две недели до неё Спиридон и Игнат поехали к Кадмину уговариваться о сроках, о приданом, о пчёлах. На переправе была мокрая доска. Игнат поднялся, чтобы поправить уключину, и вода оказалась быстрее, чем он успел подумать. Это был не громкий случай. Так бывает. Перевозчик греб назад, Спиридон тянул сына веслом, сын держал, потом не держал, потом перестал быть. Поверхность Сольцы — реки нашей — сомкнулась с той аккуратностью, с какой закрывают конторскую книгу за первый день нового месяца.
Спиридон три ночи провёл на берегу. Ничего я не могу здесь добавить такого, чего бы не знал каждый, кто хоть однажды стоял у воды и ждал, чтобы вода вернула. На четвёртое утро он сам понёс тело сына в гору — отказался от телеги. Тело Игната было мокрое и лёгкое.
После похорон Спиридон заперся. Кто-то говорил, что он считает деньги. Кто-то — что не считает ничего. Через одиннадцать месяцев он явился в нижнюю канцелярию и продал два амбара из трёх, причём по цене ниже разумной. Деньги он сложил в холщовый мешок и понёс в собор. Протоиерей принял мешок, не пересчитывая, и сказал Спиридону: «Ты, должно быть, хочешь, чтобы это пошло на имя сына». Спиридон кивнул. На том и порешили.
Выйдя из собора, Спиридон, как всегда по четвергам, остановился у скамьи. Опустил в ковш ту же самую монету, той же самой меди, и собирался идти дальше. Но Лукерья Митрофановна, не открывая глаз, медленно повернула к нему лицо. Это было первое её движение за все годы, что он её знал.
— Сегодня понедельник, Спиридон Гордеевич, — сказала она чуть-чуть сипло, как говорят те, кто долго молчит.
Был четверг. Это знал весь город. Колокол звонил по четверговому. На рынке продавали рыбу, которую по понедельникам не привозят.
Спиридон постоял. Снег собирался начаться, но ещё не начинался. Спиридон хотел поправить старуху, но почему-то не поправил. Что-то ему подсказало, что у неё свой счёт, и счёт этот идёт давно, и по этому счёту сегодня действительно понедельник, а четверг — где-то ещё, у других, у тех, кто умеет складывать.
Он сел рядом с ней на скамью. Сидеть оказалось нетрудно. Лукерья Митрофановна больше ничего не сказала. Прохожие шли мимо. Один мальчик, торопясь, бросил Спиридону в шапку, которая лежала у его ноги — неизвестно, кто её туда положил, — медную монету. Спиридон посмотрел на неё. Это была та же самая монета, какую он всегда давал старухе. Узнал он её по царапине на решке.
С тех пор Спиридон приходил к ступеням каждое утро. Третий амбар он не продал — нужно было на хлеб. Сидел рядом с Лукерьей Митрофановной до полудня, потом шёл по своим делам. Город привык. Когда через год был очередной «большой ход» — не помню теперь, по какому случаю, и, кажется, никто уже не помнит, — на южных ступенях сидели двое, и оба молчали.