Чернильница белых ночей. Часть первая

Это рабочая версия.
Поэма в процессе создания.

Мой Петербург —  не город, а палитра,
Запекшаяся кровью и туманом.
Пишу стихи об  андрогинных ликах
И знаках, что не выразить словами.
Оно живёт внутри, за белой костью,
И вертится, как созданный  дитятя .
Все началось с чернильницы, как гостьи,
Заваленной чужим старьем на складе.

Нашла её я в лавке антиквара
На Лиговке, среди стекла и пыли,
Где между ваз и старых самоваров
Цветы увядшей розы сохранили
Былую прелесть тонкого форфора.
Внутри — чернила тёмные, густые,
Как деготь, показалось, как живые ...

Старик, мне отдавая, всё крестился
Так истово, что я уже решила,
Что  у него случился вдруг припадок.
Мне стало жаль нелепого владельца.
Взяла, волнуясь, в руки, как лампаду
И унесла к себе, держа у сердца.

Писать отныне стало упоением!
Слова ложились сами на бумагу
Не просто знаками, а снами тленья
И, кажется мне, что они дышали.
Стихи к утру меняли очертания,
Как будто их дописывает кто-то.

Я прославляла в них воды роптание
От бледных дев, увязнувших в болотах и
Утонувших в ледяных каналах,
О юношах с глазами черных маков.
О самых тёмных и животных страхах,
Которыми полна душа у мрака...

Но вскоре я заметила другое.
Что я писала, начало сбываться!
Нет, не буквально. Вот, допустим, слово
«червоточит» в метафоре о счастье
И днях разлуки утром вдруг явилось
Как червоточина грибка по стенам в струпьях.

А строчка о «разбитом зазеркалье,
Что душу ранит» — трещиной в огромном
Трюмо, которое давно досталось
От бабушки моей... Там отражались
Все страхи, подпиравшие сомнЕнья,
Что там рождались.

Всё совпадения - я себе твердила.

Так и жила, пока не написала
Стихотворение о странной Даме,
Которая до ужаса боялась
Остаться в тишине, как в черной раме.
И вот в её ушах родился шепот,
Который постепенно превращался
В навязчивый и командирский голос.

На следующий же день вот этот рокот
В моих ушах, как дома, поселился...
Он был не злым. Он был… литературным!
Он комментировал мне жизнь стихами Блока
И  Мандельштама, и шептал мне рифмы
К увиденному в окнах светотоку.

Блок шепчет мне - "Эй, Незнакомка, слышишь?!"
"Когда б Вы знали, из какого сора..."
- Ахматова сурово отвечает.
Их разговор молитвой увенчает
Великий Пушкин...
Дальше, дольше, глубже
Душа моя скользит по коридорам.

Я не зову. Я слушаю. Он выше
Моих молитв и моего позора.
Он вежлив. Он не давит. Он Ласкает.
Он говорит : " Ты - лучшая из лучших.
Твои стихи - проём для передачи,
В которой суть. Она тебя научит
Быть выше всяких схем, в тиши уснувших...

Я измоталась этим разговором
Внутри себя и вот, решила - хватит!
В порыве длань к чернильнице метнулась,
Стремясь её разбить... Рука не дотянулась!
Немая дань брала своё. Я села.
Мне не быть свободной? Он
Вошёл в мои суставы и пером
Писать меня заставил.

Я не писала - это мной писали
Корявым, стародавним языком.
И в то же время в голове звучали
Слова, что означали перевод
Стихотворенья о себе самом.
О том, как долго вечность не пускала
Усталый дух явиться налегке
В реальный мир, пройдя через чернила,
 
Войти в тела, желая, чтобы зримо
Вершить начать Эвклидову судьбу.
Веками Оно истово искало
Проводника.И вот, последней строчкой,
Что вывела б сама,
Я прочитала против воли:
"Дай форму мне!
Стань телом для Меня.
Лишь имя напиши
И стану я навек тобой.
(Или, скорее, Ты будешь Мной!) "

Тут я вскочила, опрокинув стулья.
А в зеркале, и в трещине той самой,
Я увидала не своё лицо.
Или своё, но с чёрными глазами,
И губы, что шептали заклинанье.
И вот теперь сижу я в темноте.
Чернильница стоит передо мной,
Тиха, прекрасна. Голоса угасли.
В квартире - мёртвых тишина.
Опасна.

Продолжение следует. .