Рог изобилия

По семейному поверью глаз деду Кузьме ещё в молодости выбила коза, когда он по неосторожности чем-то её напугал в тесном катухе, а та неожиданно взбрыкнула по-своему, по-козьему, потому что чёрт его знает, что этим козам в голову в очередной раз взбредёт, да и темно там было по утру, а с такой согбенной фигурой, как у деда, получить удар в глаз можно было только от козы.

Дед с детства слегка горбатый на одну сторону спины, а потому недорослый, был печник и плотник и работал подручным у прадеда, бабушкиного отца, своего будущего тестя.

Прадеду Мите брать в зятья Кузьму был удобно во всех отношениях: дочка Мити, Варвара, девка не первой, скажем, красоты, к тому же шестая по счёту, осталась бы вместе с зятем в доме при хозяйстве. Парнем Кузьма был работящим, но неказистым и безлошадным, а потому в примаки бы пошёл с охотой. И дом у будущего тестя был не плох и хозяйство не бедное: скотина, птица, подворье с инструментом, сад с огородом и пажитью на полгектара до самой реки, вдоль берёзовой посадки. При доброй заботе жить можно было однодворцем и без колхоза, на отхожем промысле: печникам да плотникам всегда дело найдётся. Сам Кузьма при своей ущербности от армии был освобождён белым билетом и причислен к бригадной конюшне конюхом. Семье такая гужевая помощь была всегда кстати. А что лишних бабьих ртов много приходилось кормить, так это дело временное: они ж, девки, как яблоки в августе – чуть созрела, соком да корочкой спелой зарозовела, так непременно охотник найдётся бочок откусить, а, попробовав, и обглодать до огрызка, до самых семечек, и тут уж, отец, не зевай – отправляй дочерей замуж в мужний угол, за порог то есть. Вкупе с периной в приданое и с очередной козой на верёвке. Потому как две козы Амалфеи, хоть и кормилицы, но в одном скотном дворе не со всякой тварью сживутся. Как и бабы, впрочем.

Если с козами всё понятно, к бабам и перейдём.

Все шесть дочерей прадеда Мити (из двенадцати рождённых прабабушкой Верой детей) остались живы. Шесть мальчиков померли в младенчестве и имён их, по правде, никто и не помнил: что горем голову зря засорять. А вот по необычным (для рязанской деревни) именам девок у прадеда с местным дьячком, Епифаном, точно когда-то состоялся тайный сговор.

Начитанный Епишка вечно убеждал Митю давать дочерям такие чудные прозвания, чтобы они приманивали девкам неслыханную благость в будущем.

Так первую дочь, Анну (по-уличному), записали в метрической книге Абунданцией – греческой богиней изобилия. Вторую, Нину, - Фортуной или Тихе, в честь богини удачи. Третью, Веру, - Церерой, богиней плодородия. Четвёртую, Валю, - Волупией, богиней удовольствия. Пятую, Арину, - Аретой, богиней совершенства и добродетели. А шестую, бабушку Пал Палыча, Варю, - Вестой, богиней домашнего очага.

В семье девчонок приучили отзываться на оба имени, а просвещённый Епифан рекомендовал в молитвах упоминать ещё и Корнукопию, то бишь Рог Изобилия, который сопровождал богинь на изображениях в греческих мифах и должен был стать неотъемлемой частью жизни всех шестерых невест.

Этот козий рог якобы принадлежал легендарной козе Амалфее, что вскормила младенца Зевса, когда его прятала от отца, Кроноса, матушка Рея в пещере на острове Крит. Ну, чтобы отец его не проглотил, как и всех предыдущих своих детей: Аида, Посейдона, Геру, Деметру и Гестию. А вместо новорождённого подсунула Рея мужу камень, «омфалос» по-гречески, завёрнутый в пелёнку. Кронос камень съел и не подавился, совершенно уверенный в том, что и на этот раз останется в безопасности, потому как ему нагадали, что собственный сын вырастет и отца убьёт, яйца ему серпом отрежет и сам займёт его, главное среди богов, место.

В общем, обманула баба мужа, а зря.

И вот когда Зевс вырос и решил выполнить своё задание по кастрации отца, то в благодарность за спасение надумал свою козу-кормилицу прихватить с собой на небо. А Амалфея при подъёме возьми рогом за дерево да зацепись. Рог тот отломился, упал на землю, и кто его нашёл (а найти его может не всякий, а только посвящённый!), тому и валятся из него, какие пожелает, изобильные богатства: и еда, и вино с молоком и сыром, и – деньги! Много денег! Епифан сам это на старых греческих изображениях видел и, рассказывая, осенял себя клятвенным крестом, будто иначе и быть не может. И прадед Митя искренне в это верил. А почему бы ему не верить, раз так жизнь складывается?

Какой-то из невидимых богов точно проглатывал Митиных сыновей едва рождёнными. За что? За то, чтобы они, повзрослев, серпом по яйцам ему, отцу родному, спьяну не резанули? А раз так, то девок своих он в обиду точно не даст!
Так и говорил прилюдно:

- Херушки вам всем!

И дулей в небо тыкал.

Одним словом, когда из дочерей можно было уже создать целую комсомольскую бригаду по прополке сахарной свёклы, младшую, Варю, выдал Митя за Кузьму замуж и оставил-таки молодых при родительском доме. Прабабушка Соня к тому времени уж лет пять как померла в очередных родах с очередным сыном.

Следом минуло три года, как Варя с сестрами выгнали в шею очередную мачеху, приведённую в дом Митей и Епишкой, а там и года ещё не прошло после семнадцатого съезда ВКП(б), как дела в полуголодном доме стали налаживаться.
 
Обстановка вокруг страны «победителей» была сложная: немцы и японцы вышли из Лиги Наций, фашисты в Ленинграде Кирова убили, а в Москве следом пустили метро и разбили вдребезги самый большой в мире самолёт «Максим Горький» (с сорока пятью покойниками на борту). А всё из-за мальчишеской шалости: надумал сопровождающий летчик, хулиган, на своём самолётике петлю Нестерова вокруг воздушного гиганта сделать, да сам же в него и воткнулся. И себя и людей угробил, и шесть миллионов собранных на «Максима Горького» народных рублей… Мальчишка!

Но это далеко, а в Покровском из рога изобилия первыми показались внуки прадеда Мити, те ещё озорники…

Рассказывали, что второй внук, Мишка, сиську у козы откусил, когда ему первый, Колька, держа козу за голову, показывал, как можно молока напиться без разрешения мамкиного. Коза при этом Кольке так поддала, что передние зубы выбила и тому пришлось со временем даже фамилию на Щербатова менять, потому что прозвище к нему на всю жизнь прилипло.

Третий внук, Антоша, прыгал с моста в реку «солдатиком», а мошонку руками не прикрыл и отбил себе начисто причинное место. Зато пел потом хорошо самые высокие ноты и его даже взяли в хоровое училище Свешникова: за ним одним в деревню приехал пустой автобус из Москвы, а мужики у водителя всю коробку «Казбека» на покурить расстреляли.

Четвёртый и пятый внуки, Сашка с Тимохой, стали трактористами и танкистами. Они прыгали на ДТ-54 через овраг, как в кино, будто на танке через реку Одер для встречи с американцами. Потом долго жевали застывший гудрон, будто жвачку, и рассказывали всем о красотах Филадельфии. Позже, вернувшись из армии, где их танки успели проехать по Праге, они от прыжков на тракторах не отказались, превратив овраг в места былых сражений.

Какие-то шестые и десятые внуки, плотники и печники, отстроили заново соседние деревни и фермы во времена укрупнения колхозов, некоторые дошли до области и Москвы, став дорожными мастерами, строителями метро, ломовыми возчиками и ворами, а один, полковник, даже заведовал в конце шестидесятых исторической военной библиотекой Министерства Обороны.

Всех внуков и не вспомнить, но по подсчётам бабы Вари их, выживших после войны и ставших настоящими мужиками, насчитывалось рождёнными от шести сестёр до трёх десятков. А если б не война, дошло бы и до полста, наверное…


Правнуку Паше посудачить о бренном с девяностолетним прадедушкой Митей пришлось дважды, в начале семидесятых, между ХХIV и ХХV съездами КПСС. Он это точно запомнил, потому что после последнего съезда Паша уже закончил школу.
Его, подростка, пригласили на беседу официальным образом, через деда Кузьму, после того как Паша с друзьями был пойман в соседнем саду за кражей недозрелых яблок. Дед Кузьма посадил Пашу на лавку рядом с тестем и ушел поить лошадь.
Вопрос утыкался в одно. В родственные связи.

- А почему у Митрохи Щербатова крали? Почему бы к Салтыковым не залезть или к Панюшкиным? Они нам, конечно, тоже родня, но уж совсем дальняя… А Митроха-то тебе как-никак троюродным дедом приходится. Иль ты не знал? - спрашивал, не торопясь, Митя.

Паша молча замотал головой. Откуда ему, городскому, про такое знать?

- Не радуйся, - предупредил прадед. – Неведение от кары не спасёт! А чтобы впредь на такое не нарываться, спрашивай заранее у меня: к кому лезть, а к кому – нет.  Усёк?

- Ага.

- И не «агакай» как гусь. Отвечай человеческим языком.

- Усёк!

- Вот так-то правильнее! Ну, иди руки вымой и возвращайся.

- Зачем?

- Пороть буду!.. А ты как думал?

- Дедушка не на-адо… - скулил Паша. И продолжал скулить, подойдя к рукомойнику и омывая тёпленькой водичкой горячие слёзы.

Порол его прадед недолго, но больно – толстой верёвкой, скрученной в «путы» для лошади. Брался костистыми пальцами за узел верёвочной петли, чтобы оружие наказания не выскользнуло из рук, и врезал раз пять по голой Пашиной заднице, стараясь не повредить спину и ноги. Ну, и конечно, чтобы из-под сатиновых трусов потом не видно было широких розовых полос в крупный рубчик. Их дедом Кузьмой приказано было не показывать бабушке Варе «от греха подальше». А не-то хранительница очага могла и отца отчитать без применения серпа так, что малым бы не показалось. А уж с самим Кузьмой долго разбираться бы не стала – на то есть ухват и кочерга у печки, к мужниному горбу привычные.

Потому мужские дела справлялись в доме от женских всегда отдельно и при полной тайне происходящего где-нибудь за двором или в тёмном амбаре. И это правило соблюдалось неукоснительно. Все девять правнуков Мити, проводящие лето в углах его большого дома, знали это раньше, чем научились говорить. Мужское таинство жило своей жизнью. Поэтому второй раз, года через три, Паша подошёл к прадеду сам заранее, чтобы согласовать с главным мужиком в семье своё очередное озорство. Ну, как он сам считал. И на что по его разумению точно требовалось уточнение прадеда.

Паше очень нравилась его ровесница, восьмиклассница Зинка Понина, приезжая москвичка, которая отдыхала у своей бабушки Лиды (в доме на другом конце деревни) и которая давалась целоваться только в губы и в грудь, а чуть ниже – вцеплялась в трусы мертвой хваткой и кричала: «Нет! Нельзя! Я ведь тёткой тебе прихожусь!»

Дед Митя, выслушав пламенную речь Паши, прищурился на бегающих у его ног цыплят и уточнил, где именно находится дом бабки Лиды, чтобы вспомнить девичью фамилию её матери. Вспомнив, он сыпанул из кармана пшена цыплятам и поднял на Пашу глаза:

- Врёт твоя Зинка! Как моя благоверная померла, приводил я её прабабку Фёклу к себе в дом, так та тоже не давала, пока не женюсь. С неделю я с ней по ночам боролся, пока мои девки её в шею не выгнали, отца пожалели. Не родственники мы с Пониными… Так что бери её силой. Не робей. Отомсти за деда!

- Так как же я её возьму, если не даёт?

И прадед показал как.

Кладёшь, показывал, эту заразу в траву на спину и обе её руки вместе с волосами (дед ещё уточнил, есть ли у неё коса. Оказалось, что есть) …и вместе с косой держишь своей правой рукой навытяжку над её головой. Левой расстёгиваешь то, что у неё спереди надето, чтобы до сосков зубами достать, а когда достал, показываешь, как будешь их откусывать, если она вдруг закричит. Если и это не помогает, затыкаешь левой рукой рот, пусть через нос дышит.

- А трусы-то?! – спрашивал нетерпеливый Паша. - Как трусы-то снимать, если руки заняты?

И дед объяснил, как сдёрнуть трусы с помощью захвата резинки большим пальцем ноги. Надо подогнуть ногу в колене почти к подбородку и резким движением разогнуть вместе со спущенными трусами. И пусть они рвутся. Потом их от крови (не факт, что она будет!) всё равно не отмоешь. А, значит, это вещь уже никчёмная. Главное – на ногах ногти хорошо подстричь, а то ей живот оцарапаешь…
К тому же, перед этим сдёргиванием трусов, надо предварительно разуться, что может у опытной заразы вызвать подозрение, так как метод такого раздевания известен в Покровском с незапамятных времён и может быть ей знаком по её бл*дскому наследству или от старших подружек. Прадед в своё озорное время ходил босиком и девки трусы редко носили. Это безобразие вот только, лет пятьдесят, как началось…

Для страховки лучше туфли лёгкие одеть, без носков, их в борьбе и скинуть легко и тогда точно твой большой палец ноги для неё неожиданностью окажется. А девки неожиданности страх как любят в таком положении. Потом другим будут ещё рассказывать: вот ведь как придумал, ирод! И что я могла, бедная, сделать? Пришлось отдаться…

Дед Митя спрашивал: есть ли у Паши такие туфли?

- Есть. Вельветовые, на манной каше. Я их без носков ношу.

- На манной каше? – удивился Митя, но тут же махнул рукой. – Главное, чтобы их скинуть нетрудно было даже лёжа. Ну, так вот, слушай… Техника, это не главное… Главное – потом, как кончишь…

И он рассказал о породах девушек, которые ведут себя в этой ситуации по-разному.
Первые, а их большинство, лицо тебе не царапают, кулаками не лупят, а тут же затихают, смиряются и плачут, то ли от позора, то ли от счастья, то ли от страха. Это те, которые сами на это шли, но не знали как и когда это с ними случится. Но ждали этого всегда, молча, внимательно. И смотрели на каждого мужчину, как на своего будущего обладателя, представляя, как он это будет с ними делать. А когда это уже случилось, они сразу думают о другом: а ему-то самому я понравилась? Правильно ли я себя вела, что такое именно сегодня допустила, а не завтра и не вчера? И как его теперь, насильника, полюбить и возле себя удержать подольше? Чем теперь его привлечь? Главное-то уже отдано!.. И тут у них начинается… (Но это Паше было неинтересно.)

Вторые, дурочки, их чуть меньше, дают «по любви». Мол, уж так люблю, что всё любимому отдам. И отдаются, ловят момент, когда парень или пьяненький, или задремал. От таких отвязаться сложно. Эти прилипают как банный лист и всю жизнь проходу не дают, и всё норовят родить двойню, чтобы алименты побольше с любимого получать. А сами уже с другими живут и других, очередных, любят. (И это Пашу мало интересовало).

Третьи, «продуманки», делают вид, что ничего и не случилось. Просто уходят и – всё! И никогда потом никому об этом не расскажут. Типа берут вину на себя, но тебя уже к себе никогда не подпустят. Как та коза, которую ты по неосторожности кнутом в стаде ударишь, такая тебе самому никогда уже молока не даст, хоть лопни её вымя. Обидчивые, гордые, себе на уме…

Этих Митя предлагал особенно опасаться. Из них дельные жёны иногда получаются. Но устанешь к ним свататься ходить: то их одно, то другое не устраивает и, вообще, чёрт его знает, чего им надо, как с прабабушкой твоей, Соней! То не дают, а то рожают без остановки… (Это Пашу интересовало меньше всего.)

- Ну, так мне-то что после этого делать? – спрашивал совета правнук.

- Ничего, - спокойно отвечал Митя. – Не бросай в траве. Помоги ей подняться. До дому проводи. Утешь. Она сама тебе свиданье назначит, вот увидишь… А если нет – попробуй забудь…

- А ты, дед Митя, таких забывал?

Дед Митя вздыхал и молчал. Потом тыкал палкой в цыплят, чтобы под ногами не мешались, уходил к себе на топчан в прохладный амбар передремать жару и посылал Пашу на речку за пескарями. Очень он любил жареных пескарей в подсолнечном масле, топтал их, горячих, хрустящих, вместе с косточками деревянной ложкой прямо в сковородке и ел, шамкая беззубым ртом, подбирая остатки раскрошенных в кашку рыбок мякишем чёрного хлеба. И запивал холодным козьим молоком из алюминиевой кружки. А после трапезы возвращался опять на лавочку к цыплятам.
   
***

Минуло немало лет, когда Пал Палыч вновь вспомнил о прадеде. И вот по какому поводу.

Его внучка Ниночка вернулась вся заплаканная из садика и, вытерев кулачком и косой слёзы, заявила, что все мальчики подлецы и обманщики.

Пал Палыч посадил её на колени и, спровадив сноху на кухню к бабке, спросил у внучки: отчего же она так решила?

- А вот, - рассказала девочка деду.

«Уже второй ей отказывает! Говорит: люблю, а ничего не делает, как полагается.»

- И что же он должен делать? – спрашивал Пал Палыч, втайне подумав о непристойном.

- Как что? – возмутилась Ниночка и начала перечислять: «Доказывать, что любит. Отдавать ей свой последний чупа-чупс. Место на горшке уступать. Драться с другими, чтобы встать с ней рядом. Сказки рассказывать перед тихим часом. И грустить, когда её нет.»

- И это всё? – удивлялся Пал Палыч.

- Нет, конечно! – не унималась внучка. – Он меня даже не трогает. За ручку не держит. За косу не дёргает. Даже не толкнёт никогда и на ногу не наступит.

- А тебе этого хочется? Что же ты ему сама об этом не скажешь?

- Вот ещё! А девичья гордость?.. Мама говорит, что нельзя о таком мальчика просить. Что он сам, если любит, об этом догадаться должен. Если, конечно, он настоящий мужчина… Вот папа, мама рассказывала, когда был молодой и горячий, так любил, что ногами её раздевал.

- Почему это ногами? – возмущался Пал Палыч, пряча улыбку.

- А вот так! Потому что у них руки заняты были! Обнимались они и не могли друг от друга оторваться из-за любви… А эти… Встанут у стены и краснеют после поцелуя.

- Так ты уже с ними целовалась?!

- Та-ак… Не по-настоящему… По-дружески… Вот ты, дед, что бы на моём месте сделал? Только честно, скажи, пока бабушки и мамы нет. Мы же с тобой настоящие друзья?

- А то! – улыбался Палыч, гладя Ниночку по шёлковым волосам, будто по козьему пуху. – Я бы косу отстриг в знак скорби… Но тебе такую красоту терять нельзя! Скольким ты ещё рога наставишь!.. А пока… Тебя нужно просто на бальные танцы отдать, чтобы мальчики тебя руками почаще трогали. И всё! И забудь ты об этих трусах, они тебя не достойны.

- Ха-ха-ха! – рассмеялась Ниночка. – Ты «тру`сы» как «трусы`» сказал!

Она тут же соскочила у него с коленей и побежала в кухню к женщинам, выкрикивая на ходу:

- Мам! Баб! Пошли на бальные танцы записываться скорей! Я танцевать хочу!

- А ты знаешь, сколько это стоит, дорогая? – послышался голос бабушки. – Откуда деньги, Нин?

- Дед за всё заплатит! Дед меня любит! А для любви нет преград, как папа говорит.

Пал Палыч сидел у себя за столом, слушал эти разговоры и понимал, что рог изобилия в его семье никогда не иссякнет.