Цыганёнок. Уже по взрослому

ЦЫГАНЁНОК. (Уже по взрослому)
9-й рассказ из серии «Судьбы». (Фрагмент)

За подлинность не ручаюсь, но так пишут историки, и это на их совести. – Когда русский грозный царь Николай Первый, признанный в новые, не царские времена – «вешателем», посмотрел со своей семьёй в 1836 году, в Александровском театре Санкт-Петербурга комедию Н.В.Гоголя «Ревизор», о какой бы сейчас сказали – «Злой пасквиль и клевета на русскую современную действительность» – он просто резюмировал: «И такое бывает»! – За точность реплики – не отвечаю. Но смысл таков.
Он не повесил Гоголя как декабристов, даже не посадил его в знаменитую, построенную при его предшественнике «Таганку», и не поступил с ним так – как поступили бы новейшие демократические правители многих стран.
Гоголя я вспомнил вот почему. Читающая Россия помнит талантливого, даже гениального литературного критика, прожившего короткую жизнь Дмитрия Ивановича Писарева. Он говорил, что в России есть только зародыши на писателей – это Гоголь и Лермонтов. Остальное – пародия на них, на писателей!  Настоящих писателей ей, России – ждать ещё долго! – Это его мнение и его суд. Я – ни за, ни против ...
Но я – если и есть, что-то такое, царапающее пером на бумаге, как и подавляющее большинство царапающих, не претендую на такое высокое звание.
Сейчас люди грамотные. – Сочинять и царапать сможет каждый, когда ничего другого уже делать нельзя по здоровью, или по устройству черепной коробки, а в ней ... по количеству серого вещества. –  Тогда … пишут … Но дело не в этом!
Мы все любим свою Россию – она Мать наша! А Матерей не выбирают – их любят такими – какие они есть! Лишь очень часто плачут над судьбой Матерей своих! И … бывает … стараются переделать судьбы их. Но почему–то всегда получается так, как однажды сказал наш знаменитый современник – Черномырдин: «Хотели как лучше – а получилось как всегда»! Безисходность какая-то, что ли? У Россиюшки нашей … Но мы на неё надеемся и … ждём. Вот уже и руководители хорошие … осталось немножко и кончится ... междуполосица. Я, Боже упаси, не о сегодняшней России! – «Лицом к лицу лица не увидать!.. – Когда-то воскликну гениальный С. Есенин. –
Я не о сегодняшнем дне. Писать о «Сейчас» у меня не хватит ни таланта, ни ума ни современного видения!.. Ни … смелости! Писать о сейчас могут только гении и ещё … ладно, не буду другим давать свою оценку. Оно –  моё определение, может быть не верным!
А мой рассказ «Цыганёнок» – вообще то не о России в лоб. Россия в те времена была лишь соседней страной, стране, где рос Цыганёнок. Но если и о соседке России … всё равно я не хочу становиться на политические грабли! Народ, в общей своей массе, не дурак и видит больше любого гениального провидца. Вот мы и отдаём все на его Суд. – Суд Народа!
То, что я пишу, я черпал и черпаю из устных всевозможных народных рассказов, наслышанных мной за мою длинную жизнь, может быть немного, или много реконструированных. И ими же, реконструкциями навеянными о тех, или других определениях, или догадках.
Я думаю, что это и есть моя скромная плата. Какая валюта есть – той и плачу по счетам!
Здесь я дошёл до определённой цели и канвы рассказа.
Мало ли, что уже есть такое название рассказа –  «Цыганёнок»! Он, добравшись до восемнадцати лет – уже Иван, оказался вполне оформленный, умный, с большой долей хитринки и иронии – Цыган! Во всяком случае мать у него была цыганка. Но рос он на Украине, или в Новороссии, если кому-то так нравится, то и впитал все повадки как из произведения, упомянутого выше Гоголя: «Вечера на хуторе близ Диканьки». Была у него уже пара гнедых и подвижной агрегат, куда он их мог впрягать. Было у него два седла для себя и ... для десятилетнего вымуштрованного им Казимира. Казимир так же красиво вскакивал в седло, как и названный его брат Иван и выполнял сложнейшие вариации джигитовки. Двор и огород их теперь был с красивым садом, дом увеличился в размере, во дворе сарай с лошадьми и коровой и недостроенная клуня. Десять лет ежедневной работы для своего хозяйства дали нужные плоды. Их безусловная и условная мать и подруга, от посильного ежедневного труда не скукожилась, а расцвела. Не постарела – а помолодела! Разница в возрасте с Иваном у неё оказалась лишь на двадцать лет. Ему восемнадцать, а ей тридцать восемь! – Это она в свои двадцать семь, казалась глубокой старухой … Мужики, которые раньше плевались при встрече с ней, сейчас старались заговорить! Но осанка, и кое что вместе с осанкой, у неё оказались гордые! И очень часто она просто проходила мимо!
Для Ивана, поселение возле Умани – Берестовец, были его малой Родиной. Вся Украина – большой Родиной! Он так считал.
Шел своей неуверенной шаткой поступью бурный 1918 год! – То гетман Скоропадский со своей независимой и неделимой, то Петлюра со своей Директорией … Откуда такое название? – Кажется из латыни в славянский язык перешло как – «направлять». Потом, говорят, появилось во Франции в 1795 году, как управление государством пятью членами совета. И вдруг перескочило на Украину во времена Петлюры.
Для Ивана таких скудных сведений было более чем достаточно, чтобы всё это назвать одним словом – «Бардак»! – И так к подобному явлению и относиться. Да и на самом деле! Человек не пашет, а только марширует и постреливает для острастки, да запугивания, чтоб давали хлеб, а к нему ещё и масло! Разве это не проституция в самом извращённом виде? Он торгует не только своим телом, но и душой, и умом, и всеми фибрами своего существования! И что самое главное за свою проституцию он получает все блага жизни. Не дадут, так он отберет их!
От Умани, где стояла часть немецких войск по приглашению, говорили той же Директории, до селения Берестовец, где жил Иван, со свое семьёй было всего семнадцать километров. На верховой лошади сорок минут – и там! К ним нет - нет, да и заглядывали по три, или пять верховых солдата, чтобы чем-то поживиться. Все они считались немецкой армией, но в основном были австро-венгры. Как правило приезжали под средним подпитием. Чтоб начальства не бояться, но со седла не свалиться!
Приезжали, по их определению – «Погулять»!.. У кого гуся, у кого поросёнка, у кого просто надолбить картошки, а кого и изнасиловать, при чём – на глазах у мужа.
Хотя до усадьбы Ивана они ещё не добрались, но уже из-за рассказов односельчан, сала за шкуру они ему налили!
Когда приходилось вспоминать о таких наездах – вся душа у Ивана искрилась, скулы сжимались, зубы скрежетали! Воспринимал он это как вопиющую  несправедливость. Хотя были и такие односельчане,  которые воспринимали грабёж немецкой армии в их доме как благо спустившееся с неба на его дом. Именно на его дом показал перст божий, на его телёнка и даже на его жену. Такие по селу ходили с гордо поднятой головой! Дескать – уважай меня за это, потому, что я избранник! Мой поросёнок! Моя жена, или моя дочка! И теперь, коль это случилось – не смей пикнуть на меня!
Долгое время пьяные вооружённые наезды передовой немецкой армии избегали избы, где уже был хозяином Иван. Но пришла беда и к нему …
В середине лета, под вечер воскресного дня он приехал верхом на своём жеребце из Умани с кой какими хозяйственными покупками. Не доезжая примерно километр до своего двора, его конь заржал, стал волноваться и чуть ускорил шаг. У Ивана защемило сердце. – Что - то не то! Он отпустил узду и конь по своей инициативе перешёл на быструю рысь.
Во дворе потухал костёр и валялись перья и кости от смоленного и съеденного гуся. Сильно пахло гарью. Две лошади под седлом жевали подброшенную охапку свежего сена.
Иван возле дров, на всякий случай, схватил топор и забежал в избу! Там он увидел такую картину. Возле окна солдат бодался уже с обессиленным Казимиром. Он держал его руки, а Казимир стонал и пытался вырваться. Возле кровати, солдат, на вид чуть постарше, со спущенными штанами силился повалить на кровать Марию. Она беспощадно сопротивлялась.
Глаза Ивана налились кровью! Он поднял топор над солдатом со спущенными штанами и крикнул по венгерски
– Kezdeni a kezet! (Убрать Руки)! – Солдат сгоряча схватился за то место где должен быть пистолет! – Пусто! – Одновременно другой солдат бросил Казимира, схватил карабин, что стоял рядом и нажал на курок, направив ствол на Ивана … Осечка!.. Перезарядить он не успел. У Ивана потемнело в глазах и он опустил топор на голову солдата! Тут же повернулся на пол оборота и второй взмах топора опустился на шею ссади, достающего с пола пистолет бесштанного воина. Пошло всего три секунды и … два возмужалых, ищущих удовольствия в чужой стране, трупа!
Конечно все трое живших в этом доме были в шоке! Первым опомнился Константин. И он произнёс фатальную обескураживающую фразу очень серьёзным казалось ровным тоном –
– Придётся и третьего убить. В деревни их трое – я видел.
На самом деле, минут через двадцать, когда уже стемнело на улице раздался шум. Иван вышел. Пьяный солдат сошёл с лошади и направился в дом. Иван ничего не ответил, лишь показал руками «Добро пожаловать»!
Солдат зашёл, увидел Дантовский Страшный Суд и ... остолбенел! Бежали секунды! Иван решал, что делать? Но неожиданно, как-то вдруг, опустился топор и на голову третьего! – Это уже разъярённая Мария вершила свой собственный Суд!
Воарилась ужасная немая сцена. Так длилась очень долгая минута. Потом Мария, ещё держащая топор в руках, швырнула его на пол и сказала очень спокойно:
– Я не думала, что так отвратительно пахнет человеческая кровь! – Через тридцать секунд добавила – Если это последний день нашей жизни, то мы убрали из матушки Земли трёх подлецов. Их в армию забрали насильно, но издевались они над людьми уже по собственной воле. – У нас нет времени. Вы с Казимиром грузите трупы на их же лошади, приторочите их к сёдлам, садитесь на свои и доскачите с ними под самый Умань! Оружие возьмите для тех кто случайно вам встретится по дороге. Я, в последнее время стала уверенная, что без Божьей помощи никакие случаи природа не производит! – Может это моё оправдание, но для души оно спасительное … Может разумнее было бы мне просто отдаться, чтобы оставить всех в живых …
– Нет! Не разумнее! – Ответил, за эти минуты сразу повзрослевший, Казимир. – Они получили своё! – Мать с удивлением крутнула головой …
Как по команде они вынесли трупы, перебросили через сёдла и привязали их. Приторочили поводьями их лошадей к своим лошадям и … невольные убийцы кавалькадой направились к Умани. Луна, иногда зловеще выглядывала из - за туч и освещала им их кровавую дорогу.
Мужчины обратно приехали через два часа. Женщина всё помыла и убрала. Ужинать не стали. Эту ночь никто не сомкнул глаз. Каждый переваривал событие по своему. Чуть свет, ещё раз всё проверили. Следов не нашли. Остатки сена, что ели гостевые лошади убрали и место почистили. Кое как позавтракали и стали ждать неминуемых последствий … Просидели до обеда как вкопанные – ничего. Дождались вечера – ничего. Накормили скотину и пошли ночевать в недостроенную клуню с уговором, что один из троих не спит по очереди. Не спали все, только на какое-то время проваливались в густую терпкую массу сиюминутного забытья.
Трудно убивать человека … Ой, трудно! Особенно первый раз! Оправдывало лишь то, что всё произошло в состоянии аффекта. Есть не хотелось … на куске хлеба мерещились струйки крови. Пусть и виновной, пусть чёрной … но человеческой крови …
Прошло дней десять. Приехала комиссия. В основном из украинских военных формирований, с двумя полковника из немецкой армии. Обходили все дома, всё спрашивали, особенно тех куда заходили военные немецкие пияки. Там задерживались проверяли. Водил всех богатый сельский житель по фамилии Прыщ. Тот самый, которого распирало от гордости, что именно на его жену и дочь позарились немецкие доблестные солдаты. Значит нашли в них что-то особенное! Значит семейство было в почёте!
Семейство Марины подвергли тщательной проверке! Переконопатили весь двор, потому что к ней раньше не заходили погулять солдаты, а здесь зашли и пропали! Подвергли допросу с пристрастием Казимира. Но в нём текла гордая польская кровь.
– Ты видел как к мамке приходили солдаты? – спрашивал украинский жандарм.
– Видел – ответил тот.
– Что ты ещё видел?
– Ничего не видел. Он мне дал конфет и сказал, чтоб я шёл погулять. Я и ушёл. Уж больно сладкие конфеты были.
– А где брат твой был?
– В Умани.
– А когда он приехал?
– Поздно вечером, когда мамины гости уже уехали.
– Так у мамы было два гостя?
– Да! Сначала один, потом второй. – Допрашивающий улыбнулся и посмотрел на мать Казимира. Та залилась краской. Значит правда, подумал следователь, но, на всякий случай подвергнул малыша перекрёстному допросу. – Казимир не подвёл.
Прыщ воображал себя неким указующим перстом. Это он водил комиссию по домам, куда предположительно могла заехать немецкая пьяная компания. Ходил эдаким петухом с гордо поднятой головой. Этим самым и возбуждал он против себя некое недоверие. Тем более случаем с его женой и дочерью. Здравые люди думают, что такое простить нельзя. Значит где-то притворяется Прыщ! Не простил ж?!
Ничего не добившись следователи уехали. Но ... во всяком произведённом деле нужен результат!
Результат не заставил себя ждать! Вновь дней через десять, в конце июля. приехало два взвода солдат. Один взвод вооружён всем ручным арсеналом немецкого оружия. У другого взвода, почему то не бритого и грязного за плечами висел трёхлитровый бачок со шлангом, а на конце шланга в руках горелка.
При помощи местной сельской власти обошли все дома и велели выйти на улицу. Кто вышел – кто нет. Но не вышедшие потом очень пожалели!
Не бритые зажгли горелки и под председательством военного следователя из украинцев
стали обходить дома, тех, к которым по указанию Прыща заходили немецкие солдаты. Загудели горелки как стая Змей-Горынычей! Соломенные крыши вспыхивали как порох. Но первая же хата была сожжена у самого Прыща, к ужасу его, его жены, и дочери! Особое отношение не помогло! Жена бросилась на колени, хватала за ноги поджигателя, но он брезгливо оттолкнул её ногой, да ещё  под зад поддел и чуть опалил огнём.
Семьи пятнадцати, или семнадцати домов рыдали навзрыд, умоляли, но сопровождающая рота отгоняла и стреляла вверх. Для острастки!
Ивану и здесь повезло! Родная мать хоть и не успела ему сказать, но наверно он родился в рубашке! Пока подошли к дому Марины – керосин в баках кончился!
Солдаты выдрали из соломенного покрытия горсть соломы, и с её помощью подожгли соломенную крышу, махнули рукой и уехали на армейских мерседесах. Дело сделано!
Марина с со своими мужиками из горящей избы вынесла пожитки сколько успела. Потом все подошли к сараю и смотрели как языки пламени пожирают то, что было нажито годами.
Каждый из семьи Марины думал – если только это расплата, что во вспышке гнева натворил каждый, то наверно Бог с Неба смотрит и замеряет кому сколько. Но как же тогда с теми другими? Почему Бог не миловал тех кто не пролил ни капли немецкой крови, а только ублажал их? – Делал их жизнь до разврата приятной и разнообразной? Наверно ... если жизнь людям этим подарит время, они придут к мысли, что с точки зрения христианской морали – они тоже грешили … да ещё как! Церковь не прощает прихожан за сластолюбие и прелюбодеяние, а строго их наказывает! Но церковь, не иначе, как по велению самого Бога, закрывает, или прищуривает глаза, когда всё касается служителей её. То их дела, прости нас Господи, что затронули святую тему.
Странно, но только сейчас у нашего семейства отлегло от сердца и они первый раз плотно и с аппетитом повечеряли рядом с пепелищем их родного дома. Переночевали в сарае вместе с лошадьми и коровой. Сарай есть – это ещё не горе. Будут ждать завтрашнего дня ...