Глаза, видевшие ад

Свет в бараке сочится, как будто застыла слеза,
Тень гуляет по стенам, кружится, как пыль у лица.
У детей в полосатых пижамах пустые глаза,
Их невинные души в капкане, где нет им конца.

Мальчик прячет игрушку у впалой, дрожащей груди —
Это всё, что от прошлого чудом он смог уберечь.
Шепчет: «Мама, мы скоро отсюда уйдём, погляди?»
Но в глухой тишине обрывается детская речь.

Здесь смеются так редко — их смех, как осколочек льда,
Улыбаться нельзя, ну а страх поселился навек.
Пальцы в землю впились, но земля промолчит, как всегда,
Только холод в ответ заметает бессилие век.

Здесь часы не идут — только лязгает гулко сапог,
Краткий сон на камнях — это дар на границе миров.
Каждый выдох — борьба, каждый шаг — как жестокий рок,
И от детства остался лишь пепел сожжённых костров.

У колючей стены шепчет девочка тихо мольбу,
Её голос — как луч, что мерцает в кромешной ночи.
«О, Господь, помоги!» — доверяет она небу судьбу,
Но спасения нет в этой жуткой, смертельной печи.

Они помнят дворы, запах хлеба, заливистый смех,
Только память осколком им ранит сердца в тишине.
Они помнят тепло материнских объятий для всех,
А сейчас этот бред наяву, в леденящем огне.

Их глаза — это скорбь, это страшная бездна тоски,
Где убиты надежды, и сны навсегда сожжены.
Но в кромешном аду, где от боли стучат виски,
Тлеет искра: «Мы живы!» — как шёпот у чёрной стены.

Не рыдайте о них слишком громко — сквозь гул не услышат,
Заглушают все стоны засовы у страшных ворот.
Нужно помнить глаза их и лица, что больше не дышат,
Чтобы этот кошмар никогда не увидел народ.

Полосатый их плен — символ боли и жуткого ада,
Хоть их детство сожгли, эта искра, как прежде, жива.
Сохраните в сердцах, ведь забвенья погибшим не надо,
Чтоб завет «Никогда!» воплотился в земные слова.